Книга Калинова Усадьба, страница 98 – Алла Титова

Злата лежала не шевелясь, боясь дышать, боясь, что родители услышат её и поймут, что она не спит. В голове стучало одно: выкуп, долги, разорение. Она знала, что дела у отца идут не лучшим образом, что торговля в последние годы не приносит прежнего дохода, что купцы в Сумерье затягивают пояса. Но чтобы настолько... Чтобы свадьба с Данияром была последней надеждой, краем, за которым пропасть. Чтобы выкуп за неё — за неё, Злату — должен был спасти семью от нищеты.

Она вспомнила его рассказ. Параскея, которую он любит. Брат-насильник. Отец-лжец. И он сам — раздавленный, не знающий, как жить дальше, как смотреть в глаза тем, кто его предал. И как смотреть на неё, Злату, которая стала частью этого обмана, сама того не зная.

А она? Что будет с ней, если свадьба сорвётся? Позор на всю округу, отменённая помолвка — пятно, которое не отмыть, не смыть, не спрятать под вышитым платком. Женихи после такого не спешат свататься, обходят дом стороной, шёпотом передают друг другу: «Невеста бракованная, жених отказался». А если ещё и слухи пойдут, что жених предпочёл другую, нищенку, сезонницу, которую выгнали из усадьбы... тогда и вовсе конец. Останется век вековать в девках, глядя, как родители с тоски сохнут, как долги сжирают последнее, как дом, где она выросла, продают за долги.

Нет. Этого нельзя допустить.

Злата сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. В груди боролись два чувства — жалость к Данияру и его Параскее, такая острая, что хотелось плакать, и отчаянный, холодный страх за себя и семью. Жалость жалостью, а выживать надо. Ей. Её родителям. Её будущему.

Она полежала ещё немного, дожидаясь, пока родители угомонятся, пока их голоса стихнут и за стеной воцарится тишина, прерываемая только стуком дождя. Потом, осторожно, стараясь не скрипеть половицами, оделась — надела тёплый сарафан, накинула платок, — и вышла в горницу.

Мать сидела у окна, зашивая что-то — старую рубаху отца, которую уже десять раз латали, — но при виде дочери отложила работу. Руки её, тонкие, с выступающими венами, подрагивали, и иголка выпала на колени, но она не заметила.

— Проснулась, доченька? — спросила она с натянутой улыбкой, и в этой улыбке было столько боли, сколько Злата не видела никогда. — Как спалось?

— Хорошо, матушка, — соврала Злата, садясь рядом на лавку, покрытую выцветшим половиком. — А вы чего так рано?

— Да мы всегда рано, — мать отвела глаза, и Злата поняла — она тоже не спала, тоже ворочалась, тоже думала о том, что будет, если всё рухнет. — Дела.

Злата помолчала, собираясь с духом. Слова застревали в горле, но она заставила себя говорить. Надо. Нельзя откладывать.

— Матушка, — сказала она, глядя матери прямо в глаза, — скажи мне правду. У нас всё так плохо?

Мать вздрогнула, будто от удара. Посмотрела на неё испуганно, и в глазах её, карих, усталых, мелькнуло что-то — то ли страх, то ли облегчение, что наконец-то можно не притворяться.

— Что ты, что ты... С чего взяла?

— Я слышала ваш разговор с отцом, — Злата говорила тихо, но твёрдо, и голос её не дрожал, хотя внутри всё дрожало. — Про долги, про выкуп. Скажи мне правду. Я уже взрослая, я хочу знать. Я имею право знать.

Мать долго молчала, глядя на неё, и вдруг глаза её наполнились слезами — крупными, прозрачными, которые покатились по морщинистым щекам, падая на передник.