Книга Прядильщица туманов, страница 36 – Алиса Ливанова

— Передай тем столичным боярам, кто тебя послал, — голос Ратибора загремел, заполняя всю тесную избу и вылетая наружу на подворье. — Здесь, в Красном Долу, закон мой. А Марица — не ведьма. Она под моей воеводской защитой по праву спасения моей собственной жизни. Если хотите её забрать — пробуйте взять силой. Но помните: мои стрельцы знают правду земли и умеют умирать за своего воеводу.

— Ты безумен, Ратибор, — выдохнул гонец, отступая на шаг к двери и бледнея под гневом воина. — Это прямая измена государю.

— Это правда, — отрезал Ратибор. — Окул! Проводи гостей к воротам подворья. Пусть коней своих напоят у церкви — вода у нас в Красном Долу теперь чистая, хоть и «строгая», скрывать нам нечего. И пусть убираются восвояси, пока мои ребята бердыши не подняли.

Когда тяжелая дверь за гонцами закрылась, Ратибор тяжело, со стоном опустился обратно на лавку. Он не смотрел на Марицу, его широкая ладонь снова судорожно прижалась к груди, где глубоко внутри, отдаваясь в самое сердце, пульсировала потревоженная черная сеть тонких линий на его плече.

— Прости, знахарка... Видно, спокойной и мирной жизни в этой глуши я тебе так и не принес. Столица нас в покое не оставит.

Марица медленно подошла к нему со спины и осторожно положила свою забинтованную, пахнущую еловой живицей руку ему на больное левое плечо, бережно делясь своим человеческим теплом.

— Мы теперь одной нитью повязаны, Ратибор. Ты сам вчера так сказал. И нить эта не в Столице боярами плечется, а здесь, нашей землей. Выстоим.

После того как гонец со своим отрядом покинул подворье, в избе Гордея воцарилась тишина, от которой звенело в ушах. Окул вошел в горницу, тяжело гремя сапогами. Его лицо, обычно суровое и непроницаемое, сейчас выдавало крайнюю степень растерянности.

— Батюшка-воевода, — начал он, сминая в кулаке меховую шапку. — Стрельцы на подворье шепчутся. Против княжьего указа идти — это не мужиков у колодца гонять. Это измена, Ратибор Васильевич. Нас же всех, как собак, по лесам переловят.

Ратибор не поднял головы. Его взгляд был прикован к перстню с оскаленным волком, который теперь казался еще более зловещим в утреннем сером свете.

— Кто боится — пусть седлает коня и уходит вслед за гонцом, — голос воеводы был тихим, но в нем слышался рокот надвигающейся грозы. — Я никого силой не держу. Но знайте: в Столице вас не пряники ждут, а допросы. Волкову не нужны свидетели его дел в Красном Долу. Ему нужны виноватые, на которых можно всё списать.

Окул замолчал, глядя на шрам на руке своего командира. Затем он коротко, по-военному, кивнул:

— Никто не уйдет. Мы с тобой от Смоленска до этих болот дошли, здесь и ляжем, если надо. Только скажи, что делать-то будем? Против полка нам не выстоять.

— Пока войско из Столицы придет, верст пятьсот отмахать надо, — Ратибор наконец выпрямился. — У нас есть десять дней. Может, две недели. За это время мы должны найти того, кто водил рукой Ненилы. Марица!

Девушка вздрогнула. Она всё это время стояла у печи, чувствуя себя виноватой в той бездне, в которую столкнула этих людей.

— Да, воевода.

— Ты говорила, что твоя мать успела завязать на твоей косе три узла. Один на силу — он развязался в овраге. Второй на беду — он лопнул в часовне. А третий?