Книга Прядильщица туманов, страница 60 – Алиса Ливанова

— Опомнитесь! — Варсонофий вскинул свой посох, и по дереву пробежали голубоватые искры. — Ненила мертва! Это не она говорит с вами, а тот, кто её погубил!

— Стреляй, Игнатка! — рявкнул Степан, видя, как стрелец вскидывает самопал. — Всё равно помирать!

Ситуация накалилась до предела. Мужики, обезумевшие от горя, готовы были броситься на бердыши. Марица поняла: если сейчас прольется кровь, врата в Мертвой пади распахнутся окончательно.

Она достала из сумки костяное веретено. Оно больше не светилось, но когда она сжала его в кулаке, белые шрамы на её ладонях вспыхнули нестерпимой болью.

— Слушайте меня! — её голос, усиленный эхом колодца, разнесся над площадью, заставляя мужиков замереть. — Я — Прядильщица туманов, дочь той, что однажды уже спасла этот край! Вы хотите жертвы? Хозяину не нужна Дуняша. Ему нужна я!

— Марица, нет! — вскрикнул Игнатка.

— Молчи! — отрезала она. — Степан, развяжи Дуняшу. Я сама спущусь в овраг. Я закрою Мертвую падь, или останусь там навсегда. Но если вы тронете хоть один волос на этой девочке — ни одна молитва не спасет Красный Дол от огня, который я на вас обрушу!

В её словах было столько ледяной, нечеловеческой уверенности, что толпа дрогнула. Степан, тяжело дыша, опустил молот.

— Иди... — прохрипел он. — Иди в овраг. Если к рассвету мор не кончится — мы всю твою избу по бревнышку раскатаем, и тебя, поп, вместе с ней.

Дуняшу отвязали. Она мешком рухнула на руки подбежавшему Игнатке. Марица подошла к ней, коснулась лба.

— Я вернусь, Дуня. Я обещала Ратибору.

Она обернулась к отцу Варсонофию. Старец смотрел на неё с глубокой печалью и гордостью.

— Ты выбрала трудный путь, дочь моя. Без «Ловушки для ветра» тебе там не выстоять. Держи и иди. А я буду держать оборону здесь, молитвой и солью.

Марица взяла шкатулку, которую Игнатка нес за ней, и, не оглядываясь на враждебные лица односельчан, направилась к лесной опушке. Солнце скрылось за горизонтом, и из Мертвой пади навстречу ей поползли длинные, костлявые пальцы тумана.

Пока над Красным Долом сгущались призрачные тени, Ратибор, Окул и князь Одоевский мерили версты по Столичному тракту. Кони, лучшие в монастырской конюшне, шли ровным, тяжелым галопом, выбивая дробь из подсохшей дорожной колеи.

К исходу вторых суток пути небо затянуло низкими, рваными тучами. Ветер, налетевший с севера, принес запах гари и мокрого железа.

— Нужно дать коням передышку, — Окул придержал своего жеребца, вглядываясь в серые сумерки. — Впереди «Три дороги». Там старый трактир, стены дубовые, хозяин — тертый калач, лишнего не спросит.

Ратибор кивнул, не оборачиваясь. Шрам на его плече молчал, но внутри, в самой глубине сердца, он чувствовал тонкое, едва уловимое натяжение. Будто невидимая нить, о которой говорила Марица, действительно связывала его с Красным Долом. С каждым шагом коня на юг эта нить натягивалась всё сильнее, грозя лопнуть и оставить его в пустоте.

Трактир «У трех дорог» встретил их неприветливым молчанием. Огни в окнах не горели, лишь над крыльцом раскачивался на ветру пустой фонарь, издавая протяжный, жалобный скрип.

— Тихо больно, — Одоевский тронул рукоять сабли. — В это время здесь обычно яблоку негде упасть от обозов.

Они спешились, ведя коней под уздцы. Ратибор первым поднялся на крыльцо. Дверь была не заперта, она подалась с тихим вздохом, открывая вид на темный общий зал. Пахло кислым пивом, остывшим очагом и... свежим воском.