Книга Узник проклятого замка, страница 18 – Екатерина Мордвинцева

Бальный зал нашёлся на втором этаже, в самом конце парадной анфилады. Двери в него были двустворчатыми, высотой почти до потолка, из тёмного резного дерева. Когда Элис, накопившись сил, толкнула их, они поддались с протяжным, скорбным стоном, словно сами не желали открывать то, что скрывали.

И перед ней открылось… царство забвения.

Зал был огромным. Высокий потолок с лепниной в виде херувимов и виноградных лоз теперь служил основой для грандиозных архитектурных сооружений, созданных пауками. Паутина висела не просто кружевами — она образовывала целые свисающие галереи, арочные своды, занавеси, которые колыхались от сквозняка, пришедшего с ней вместе. Толстые, седые от пыли нити спускались с карнизов, соединялись с паутиной на люстрах (огромных, хрустальных, но теперь похожих на гигантские коконы) и тянулись к полу, образуя призрачный лес.

Пол, когда-то отполированный до зеркального блеска для вальсов и мазурок, был покрыт толстым, мягким ковром пыли, на котором отпечатались следы мелких животных — птичьи лапки, мышиные цепочки. Ряды стульев вдоль стен стояли, закутанные в саваны из серого тюля, а на рояле в углу, как на катафалке, лежало покрывало, с которого свисали кисти, напоминавшие слезы.

Воздух был неподвижен и густ. Он пах старым деревом, затхлостью, тленом и чем-то ещё — призрачным ароматом давно испарившихся духов, пудры и воска для паркета. Это было самое печальное место, которое Элис видела в своей жизни. Оно не было зловещим, как коридор у Западного крыла. Оно было бесконечно одиноким.

И именно это одиночество разозлило её. Это была красота, предназначавшаяся для жизни, света, музыки. А её похоронили под пылью и паутиной. Хорошо. Если граф фон Лер хотел уборки, он её получит. Не осторожного протирания, а тотальной войны.

Она нашла кладовку рядом с залом. Там, среди сломанных рам и порванных гобеленов, стояла её армия: метла с полуоблезлой щетиной, швабра с тряпкой, похожей на мочало, и вёдра. Никаких перчаток, никакого головного убора. Элис закатала рукава, надела поверх платья старый фартук, найденный на гвозде, и, сжав в руках метлу, как копьё, переступила порог царства пауков.

Она начала с периметра, сбивая метлой самые низкие пряди паутины. Первые же взмахи подняли облака пыли, заставившие её закашляться. Пауки — чёрные, упитанные, размером с монету — в панике бросились врассыпную, скрываясь в щелях плинтусов. Их эвакуация напоминала бегство мирных жителей с поля боя.

Затем она перешла к швабре. Привязав к ней ту самую тряпку, она попыталась смахнуть паутину с одного из стульев. Это было ошибкой. Тряпка зацепилась за паутину, потянула за собой целую гирлянду серых нитей, и на Элис с потолка обрушился комок пыли, паутины и чего-то мелкого и сухого, что могло быть давно умершими насекомыми. Она вскрикнула, отпрыгнула, отряхиваясь, и случайно задела ногой ведро. Оно с грохотом покатилось по паркету, его гулкое эхо покатилось по залу, ударяясь о стены и возвращаясь многократным, насмешливым гулом.

«Чувствительная акустика», — вспомнила она слова Людвига. Что ж, пусть чувствует.

Элис вдохнула полной грудью (снова закашлявшись) и пошла в атаку. Она уже не старалась быть осторожной. Она нападала. Метла свистела в воздухе, сбивая целые пласты паутины с карнизов. Швабра, подобно копью сумасшедшего рыцаря, пронзала паутинные завесы на люстрах, заставляя их колыхаться, как призраки в агонии. Она пела. Не мажорные мелодии — это был вторник, чёрт возьми! — а боевую, бессловесную песню, состоявшую из хриплых возгласов, фырканья и сдавленного смеха, когда очередной особо упрямый клок паутины, наконец, сдавался и падал к её ногам.