Книга Фейридейл, страница 131 – Вероника Ланцет

Я допускаю, что он мог быть таким или даже более порочным. Но в тот момент в саду, когда Амон смотрел на меня так, словно я была для него целым миром, я поняла, что он мой. Навсегда.

Если бы только мать не нашла нас…

У меня вырывается стон при воспоминании о той ночи. Я прекрасно помню его улыбку. Но едва раздаются выстрелы, как все размывается и я вижу лишь смазанные движения и красный цвет.

Так много красного.

На руках. На платье. Даже на лице.

В один момент я любила его и была готова отдаться ему, невзирая на все приличия, на весь мир.

А в следующий – он мертв.

И я умерла вместе с ним.

Спустя часы все в доме ложатся спать, и становится пугающе тихо. Я выжидаю еще несколько мгновений, а потом устало вздыхаю, медленно потягиваюсь и встаю со своего места у окна.

Желудок урчит от голода, когда я прохожу мимо оставленной Мэри еды, но не могу пробудить в себе ни аппетит, ни чувство самосохранения.

Голодание – это одновременно и акт неповиновения, и проявление чистого безразличия к собственному благополучию, особенно когда я знаю, что произойдет дальше.

Мама найдет мне мужа, чтобы сохранить мою порочную связь в тайне, и моей жизнью будет управлять новый тиран. По крайней мере, сейчас я сама хозяйка своей судьбы.

Я вздрагиваю от отвращения, стоит мне подумать о том, что кто-то кроме Амона прикоснется ко мне.

Люди могут и дальше считать меня смешной, говорить, как глупо цепляться за неуловимую мечту – за то, что они называют детской влюбленностью. Пусть осуждают меня сколько угодно. Но я знаю, что чувствую, что на самом деле было между нами. Именно мне жить с разбитым сердцем, с памятью о чувствах, которые он вызвал во мне. Я была на вершине счастья, но упала на дно, когда его кровь запятнала мои руки.

Стянув платье через голову, я встаю перед зеркалом в полный рост и осматриваю свою фигуру, точнее, то, что от нее осталось.

Живот совсем ввалился так, что ребра просвечивают сквозь кожу. Тазовые кости тоже выпирают, как, впрочем, и все остальные.

Всего за несколько месяцев я превратилась в оболочку самой себя.

Вопрос лишь в том… сколько еще я протяну в том же духе.

Опасаясь, что я совершу какую-нибудь глупость, мать приказала слугам обыскать мою комнату в поисках любых острых предметов и всего, чем я могла бы себе навредить. Как только я очнулась от забытья, она сразу заметила в моих глазах безразличие – и поняла, что одним нажатием на спусковой крючок убила не только Амона.

Но и меня тоже.

Устало вздохнув, я с трудом добираюсь до кровати. И это легкое действие окончательно лишает меня сил. Я тяжело дышу, едва переставляю ноги и, только коснувшись головой подушки, сразу закрываю глаза.

Единственный свет исходит от камина; его тлеющие угли словно рассказывают о жизни, которую я хотела иметь, о том огне, который еще мог бы гореть во мне.

А еще напоминают мне о нем – о тепле его тела.

Только в такие моменты, как сейчас, я все еще могу держаться за него – когда закрываю глаза и мысленно возвращаюсь в прошлое. Или в возможное будущее, которое у меня отняли. И тем не менее я тоскую по нему.

Во снах Амон всегда со мной – как друг, любовник, муж и отец моих детей. И в постели я занимаю лишь одну половину, представляя, что он спит на другой.

— Я скучаю по тебе, – шепчу я, и пустота поглощает мои слова, не давая ничего взамен.