Книга Лотос и роза, страница 129 – Марья Зеленая

Последнее движение.

И вдруг — пустота. Странная легкость. Воздух, непривычно холодящий затылок.

Лян выдохнул, повернулся к Виктории.

Она держала косу в обеих руках, и в ее глазах было что-то теплое и немного печальное. Протянула ему.

Он взял.

Тяжелая. Черная. Мертвая — отрезанная, она была просто пучком волос. Он поднес ее к лицу, вдохнул: масло, дорожная пыль, чужая жизнь. Три года притворства. Три года человека, которым он не был.

Рука поднялась — швырнуть ее в угол. Пусть лежит в пыли, пусть истлеет в прах.

Но он остановился. Всякое может случиться. Коса пригодится, если нужно будет снова надеть чужое лицо.

Он бережно свернул косу и спрятал в узел с вещами.

Виктория подошла к нему, потянулась к его затылку. Остановилась, спрашивая взглядом. Лян кивнул.

Ее пальцы слегка взъерошили короткие волосы.

— Тебе идет, — тихо сказала она. — Ты выглядишь... иначе.

— Иначе? — переспросил он.

Виктория посмотрела на него — внимательно, серьезно.

— Как будто стал сам собой.

Лян накрыл ее руку своей — на мгновение, только почувствовать. Потом притянул Викторию к себе и поцеловал. Долго, неторопливо. В последний раз в этих стенах, где они были одни, и реальность еще не вторглась в их мир.

* * *

После ливня дорога превратилась в грязное месиво. Ноги вязли, скользили, приходилось обходить лужи. Солнце выбилось из-за туч и теперь припекало спину, поднимая пар с размокшей земли.

По сторонам тянулись рисовые поля. Крестьяне трудились, стоя по колено в воде, и их протяжные песни смешивались с кваканьем лягушек.

Но через ли-другой картина менялась. Почерневшие развалины сожженной деревни. Брошенные поля, где сорняки уже поднялись выше колен. Обочина, усыпанная тем, что бросают на бегу, — разбитая повозка, детский башмак, медный светильник без крышки.

Потом снова — засеянное поле, крестьянская песня, вода, отражающая облака. Война и мир чередовались здесь как полосы на шкуре тигра.

Иногда встречались патрули. Лян показывал охранную грамоту, коротко объяснял, шел дальше.

Три года он не был в Небесной столице — ушел, когда город еще не отмыл кровь с улиц после резни. Когда Ши Дакай уводил армию на юг, и никто не знал, вернется ли вновь.

С тех пор до Ляна доходили различные слухи. Он не знал, чему верить, чему нет, но город, который он помнил фанатичным, но живым, судя по всему, превратился в нечто иное. Во что именно — он скоро узнает.

И еще — разделение женщин и мужчин. До прошлой ночи это было просто правилом, одним из многих, которые нужно соблюдать. Сейчас же, идя рядом с Викторией, чувствуя, как ее рукав иногда касается его рукава на узкой тропе, — он с удивлением обнаружил, что уже скучает по ней. Она шла рядом — а он уже скучал. Вот что натворила одна ночь.

А ведь в Нанкине им не позволят даже видеть друг друга.

День клонился к закату, когда они поднялись на очередной холм. Лян взобрался на вершину первым — и остановился.

Серые стены, местами почерневшие от копоти и разрушений, поднимались из долины Янцзы. На башнях реяли желто-красные флаги. За стенами — море черепицы, дым от множества очагов, сливающийся в сизую пелену.

А в центре, над всем этим — золото дворцовых крыш в свете заходящего солнца. Слепящее. Роскошное. Почти непристойное на фоне серых улиц и обшарпанных стен.