Книга Лотос и роза, страница 143 – Марья Зеленая

Лян стоял у колодца и смотрел в бездонную черноту.

Город-клетка. Тюрьма, где стены не защищают, а запирают.

Я привел ее сюда.

Но выбора не было тогда. Нет и сейчас.

Назад, в Шанхай — к Ричарду Кэрроу, к неминуемой смерти Виктории. Остаться — неизвестность, законы, что запрещают даже увидеться, опасность на каждом шагу.

Нужно найти способ.

Выжить. Защитить ее. Вытащить из этой клетки.

Лян повернулся, пошел обратно к баракам. Над головой мерцали звезды — холодные, далекие, безразличные к человеческим бедам.

Завтра начнется третий день в Нанкине.

И он все еще не знал, как ее защитить.

* * *

Сумерки сгущались быстро, как тушь растекается по воде.

Лян сидел на крыше барака, прислонившись к коньку. Отсюда открывался вид на Небесную столицу. Море серой черепицы — дома, лавки, склады, плотно прижатые друг к другу, словно людская толпа.

И где-то там, едва различимый в лиловой дымке — женский квартал.

Лян приходил сюда каждый вечер — подтягивался за край, забирался на крышу. Смотрел в ту сторону, будто мог увидеть сквозь стены, узнать — жива ли Виктория, в безопасности ли, не причиняют ли боль.

На третий день решился.

Пришел к воротам женского квартала в час Обезьяны, когда солнце уже клонилось к закату. Близко не подходил, стоял в тени переулка, наблюдал. Две копейщицы у ворот. Старшая — крупная баба с суровым лицом. Младшая — пониже и помягче на вид.

Лян ждал.

Солнце ползло вниз. Тень от стены удлинялась, ложилась на землю черной полосой. Стражницы переминались с ноги на ногу, изредка перекидывались обрывками фраз. Младшая зевнула, прикрывая рот ладонью.

Потом старшая что-то сказала. Лян напряг слух, но не расслышал — слишком далеко. Младшая кивнула. Старшая оперла копье о стену, и скрылась за воротами — видимо, по нужде.

Лян выждал несколько ударов сердца. Оглянулся — вокруг никого. Шагнул из тени, быстро подошел к воротам.

Стражница вскинула копье:

— Стой! Чего тебе надо?

— Сестра, мне нужно узнать про одну женщину. Иноземку. С ней все в порядке?

— А тебе-то что? Почему спрашиваешь?

Лян разжал ладонь, демонстрируя горстку медяков. Протянул — так, чтобы было не видно со стороны.

Женщина посмотрела на монеты. Бросила вороватый взгляд через плечо — напарница еще не вернулась. Шустро сгребла деньги, спрятала в рукав.

— Та, с желтыми волосами? — буркнула она. — Жива. Работает, как все. Никто не бьет, особо не обижают. Надзирательница велела обращаться как со всеми.

— Не болеет? Не жалуется на что?

— Не видела, чтоб болела. — Стражница шагнула назад, подняла выше копье. — Все. Уходи.

Лян отступил, скользнул в тень переулка. Прислонился к стене. Сердце колотилось — громко, неровно. Медленно выдохнул, опуская ци обратно в даньтянь.

Через несколько мгновений старшая стражница вышла из ворот, встала на место. Обе снова замерли у входа — неподвижные, как каменные львы перед храмом.

Лян постоял еще — досчитал до ста. Потом отошел от стены и двинулся прочь.

Жива.

Работает. Не бьют. Пока.

Облегчение разлилось теплом в груди — но ненадолго. Тревога вернулась сразу, холодная, липкая, как туман над рекой.

«Пока». Она сказала «пока».

Слово ненадежное. Как гнилая доска над пропастью — держит, пока не сломается под ногой.

В тот же день, вернувшись в барак, Лян раздобыл бумагу, кисть, тушь. Писал долго, тщательно — каждый иероглиф выводил аккуратно, чтобы не было помарок.