Книга Лотос и роза, страница 168 – Марья Зеленая

Пробраться сюда до вечерней молитвы. Принести веревочную лестницу и мужскую одежду. Спрятаться среди валунов. Когда все уйдут на молитву — подпилить решетку окна. Тихо. По одному прутику. Вечерний молебен долгий — времени хватит.

Потом — ждать Часа Крысы, когда весь гарем погрузится в глубокий сон. Выдавить решетку, Виктория вылезет через окно. Переоденется за кустами. И по веревочной лестнице — вверх.

Дальше — к хозяйственному двору. Там есть калитка для выноса отходов — Лян приметил ее, когда следил за дворцом. Запирается на засов изнутри — никаких замков, никаких ключей. Охрана слабая — старик-стражник, который чаще спит, чем бодрствует. Если проснется — Лян вырубит его. Не убьет, просто усыпит ударом в правильное место на шее.

Они с Викторией выйдут через эту калитку и растворятся в ночи.

«Путь есть, — подумал Лян, и сердце сжалось от острой, почти отчаянной надежды. — Опасный… но есть».

Но следом пришла другая мысль — холодная, как осенний ветер с Янцзы.

А что дальше?

Вывести ее из дворца — это полбеды. Куда потом? Шанхай отпадает — там британцы и ее муж. Скрыться в глухой деревне? В горах? Он то сможет: привык к простой еде, к холоду, к тяжелой работе. А она? Англичанка, выросшая среди книг и мягких ковров… Как долго она выдержит жизнь в крестьянской хижине без привычных удобств?

Существует ли вообще в этом мире место, где может жить пара — китаец и англичанка?

Лян закрыл глаза и медленно выдохнул.

«Робертс. Спрошу у него».

* * *

Дни в гареме текли неспешно, как густой мед.

Омовение. Молитва. Занятия. Виктория сидела в своем павильоне, слушая пожилую наставницу, которая приходила учить ее «небесным истинам» и китайскому языку.

Наставница говорила по-китайски, переводчица переводила на ломаный английский. Писала иероглифы на бумаге, заставляя повторять, запоминать.

Этот значок — похожий на человека в широкой шляпе с раскинутыми руками — означает «Небо». Три горизонтальные черты, пронзенные вертикальной — «царь». Вместе — «Небесный царь». Хун Сюцюань.

Виктория выводила кистью по бумаге — неумело, дрожащей рукой. Наставница недовольно качала головой, велела переписывать.

Обучение давалось тяжело. Язык был резким, чужим, полным шипящих звуков и падающих тонов. Иероглифы казались бессмысленными закорючками. Но это занятие хотя бы заполняло пустоту. Отвлекало от страха, который рос в груди день ото дня как ядовитый цветок.

Каждый вечер, когда служанки уходили, Виктория доставала из волос тонкую заколку и царапала деревянную панель у изголовья кровати. Еще одна засечка. Еще один день в золотой клетке.

Если бы не этот страх — перед предстоящей «свадьбой», перед Хуном, перед неизвестностью, — жизнь можно было бы назвать терпимой. Сытная еда, крыша над головой, никто не бил, не кричал. После трех лет с Ричардом это казалось почти раем.

Но страх был. И тоска — острая, жгучая, не отпускающая ни на минуту.

Тоска по Юньфэю.

Вспоминала его голос, прикосновение его рук, взгляд темных глаз. Хотела услышать, увидеть, коснуться. Ночами лежала без сна, представляя, где он сейчас, что делает, думает ли о ней.

Эту тоску немного облегчали записки.

Раз в несколько дней приходила Гуйлань, тихая служанка в голубом платке. Приносила чистые полотенца, меняла постельное белье и незаметно совала в руку Виктории сложенный листок.