Книга Лотос и роза, страница 192 – Марья Зеленая

Страх никуда не делся — сжимал горло, живот, не давал дышать полной грудью. Но под страхом появилось что-то другое. Решимость. Она дала отпор один раз. Даст снова.

Виктория начала искать, чем защититься.

Стеллаж с бутылками: толстое зеленое стекло, вино внутри почти черное в тусклом свете лампы. Она взяла одну бутылку, взвесила в руке. Тяжелая. Можно разбить о стену, использовать зазубренное горлышко. Но разбивать страшно: порежется сама, и стекло на полу помешает двигаться: на ней ведь всего лишь матерчатые туфли из гарема.

Поставила бутылку обратно.

У противоположной стены стоял ящик угля. Рядом — железный совок с длинной ручкой. Не слишком тяжелый, но лучше, чем ничего. Виктория отнесла его к месту, где собиралась сидеть. Положила рядом — так, чтобы рука дотянулась сразу, не глядя.

Холод поднимался от каменного пола — лез через тонкий шелк халата, въедался в ступни, в голени, в бедра. Сырость висела в воздухе, оседая на коже влажной пеленой.

Виктория снова оглядела подвал — теперь искала чем бы согреться.

В углу, за бочкой, нашла свернутый ковер — старый, пыльный, когда-то, наверное, лежал в гостиной. Потащила его к стене, развернула, расстелила на полу. Пыль взметнулась облаком, осела обратно.

Рядом со стеллажом валялся пустой мешок. Виктория подняла его, встряхнула, накинула на плечи как шаль. Жесткая колючая ткань царапала кожу сквозь тонкий шелк. Почти не грела, но хоть что-то.

Села на ковер. Ворс слежался, продавился до основания, — но теплее, чем на голом камне. Поджала ноги, обхватила колени руками, прижала их к груди. Мешковина сползла с плеча — поправила, натянула выше.

Огонек в лампе дернулся, стал крошечным, меньше ногтя.

Виктория сидела и смотрела, как гаснет свет.

* * *

Шаги.

Виктория услышала их раньше, чем проснулась — тело дернулось, вырывая ее изо сна. Она открыла глаза: темнота, холод, серый квадрат окна под потолком.

Шаги сверху. Тяжелые, медленные, по половицам прихожей.

Стиснув в руке совок, Виктория попыталась встать — ноги затекли за ночь, не слушались. Схватилась за стеллаж, выпрямилась. Мешковина сползла с плеч, упала на пол. Она не стала ее поднимать.

Шаги остановились у двери в кухню.

Сердце заколотилось. Виктория прижалась спиной к стене, сжимая совок.

Скрипнул замок. Дверь отворилась.

Серый утренний свет из кухни упал на лестницу. В проеме чернел силуэт.

Ричард спускался медленно, ступенька за ступенькой, держась за перила. Свет падал на него сзади, сперва была видна только тень — широкоплечая, большая. Потом он сошел ниже, и Виктория увидела лицо. Заплывшее, наполовину скрытое под бинтами. Красные, налитые кровью глаза.

Но самым страшным было не это.

В правой руке — револьвер. Ричард держал его небрежно — дуло вниз, вдоль бедра, — но указательный палец уже лежал на спусковом крючке.

Он пришел не напугать. Убить.

Дойдя до последней ступени, Ричард остановился. Посмотрел на Викторию — долго, молча, не моргая.

Она стояла, вжимаясь в холодный камень, словно он мог ее защитить.

Не мог.

Ричард поднял револьвер — медленно, не торопясь. Дуло остановилось на уровне ее лба. Взвел курок — щелчок четким эхом отдался в подвале.

Виктория, не дыша, смотрела в черное дуло. Рука невольно легла на живот.

— Прощай, шлюха, — тихо произнес Ричард.