Книга Герцогиня Эмили, страница 63 – Аурелия Шедоу

Мимо проходившая служанка с охапкой свежего белья удивлённо вскинула брови, но я уже не смотрела на неё. Я почти бежала к выходу, на ходу проверяя, на месте ли блокнот в кармане, не выпал ли карандаш.

Движение. Только движение. Только дело. Иначе я сойду с ума в этой вымытой, чистой, пустой тишине.

За спиной, в Большой столовой, Марфа, наверное, всё ещё улыбалась, глядя вслед странной герцогине, которая не умеет просто сидеть и ждать. А я уже толкала тяжёлую дубовую дверь, впуская в замок холодный, колючий воздух предгорья, пахнущий конюшней, лесом и свободой.

— Конюшни, — повторила я тише, почти шёпотом, и шагнула за порог.

* * *

Зерна для скотины

Конюшни встретили меня привычной симфонией запахов.

Я остановилась на пороге, прикрыв глаза, позволяя этим запахам обступить меня со всех сторон, вытеснить из головы пустоту. Тёплое, чуть сладковатое сено — его привезли позавчера, и оно ещё не успело выдохнуться, настояться конюшенным духом. Лошадиный пот — резкий, живой, животный. Дёготь, которым смазывают сбрую, — густой, въедливый, пахнущий мастерской и мужскими руками. Старая, вытертая кожа, впитавшая в себя годы службы.

Я дышала глубоко, размеренно, заставляя лёгкие наполняться не тревогой, а этим простым, грубым, настоящим воздухом. Заставляя себя видеть не пустую дорогу за воротами, не серую ленту тракта, убегающую к перевалам, а стойла — чистые, выскобленные, с новыми охапками соломы. Сбрую — развешанную по крючьям в идеальном порядке, от мала до велика. Мешки с кормом — аккуратно сложенные штабелями у стены, перевязанные бечевой, с пометками углём на боку.

Порядок, — подумала я. Настоящий, живой порядок, который создаётся ежедневным трудом, а не страхом перед наказанием. Здесь Гризельда не хозяйничала. Здесь всем заправлял старый конюх, которого звали…

— Мастер Курт, — сказала я вслух, вспоминая имя, которое называл Бертран при первом обходе. — Доброе утро.

Старик, сидевший на корточках у дальнего стойла, медленно выпрямился. Колени его хрустнули, спина разогнулась с видимым усилием, но глаза — светлые, выцветшие до голубизны весеннего неба — смотрели остро, цепко, без подобострастия.

— Ваша светлость, — он коротко кивнул, не делая попытки поклониться. — Рано вы сегодня. Или поздно?

Я не сразу поняла, что это шутка. Слишком непривычно звучал шутливый тон в разговоре со мной. Но уголки его губ дрогнули, и я позволила себе улыбнуться в ответ.

— Рано, мастер Курт. И, кажется, вовремя.

— Ну, вовремя не вовремя, а кобыла наша третьего дня жеребёнка принесла. Гнедого, в мать. Ежели поглядеть желаете — милости прошу.

Я покачала головой:

— В следующий раз обязательно. Сегодня я просто… осматриваюсь.

— Осматривайтесь, — легко согласился он. — Тут всё в порядке, ваша светлость. За этим я слежу.

Он не сказал «за этим я слежу уже сорок лет», но это читалось в его осанке, в спокойной уверенности, с которой он отошёл к стойлу и принялся поправлять сбрую. Я не сомневалась: здесь действительно всё в порядке. И без меня.

Мой взгляд скользнул дальше — методично, профессионально, выискивая не неполадки, а скорее особенности. Я уже научилась различать, где нужна моя помощь, а где лучше не вмешиваться. Конюшни были из тех мест, куда мои реформы могли прийти разве что с новым мылом для чистки упряжи.