Книга Пустыня смерти, страница 43 – Влада Мишина

Боясь обидеть Амт следующими словами, Ифе всё же решилась на них, поскольку больше ей некому было открыть душу.

— Но бог из твоей истории не любил богиню. А что, если бы его сердце всё же дрожало при взгляде на неё? Что, если бы перед ним стоял выбор: отдать всего себя благу семьи или быть с богиней, и он одинаково жаждал бы обоих исходов?

— Тогда, чтобы избежать боли и ненависти, ему тоже пришлось бы честно поговорить с ней, – спокойно ответила Амт. – Предложить ей подождать, пока он разберётся в себе. А дальше выбор был бы за богиней – дать ему время или отказаться от него.

— Звучит так просто… Но боли это не уменьшит.

— А сейчас тебе разве не больно?

— Больно, и я не понимаю… Точнее, я понимаю Кейфла. Наше возрождение вместе, наш путь, наша смертность и всё, что мы разделили за последнее время, пробудило чувства. Но Анубис… Почему он так смотрит на меня? Почему назвал «его безумием»? Ты говоришь, что они оба влюблены, но как может бог влюбиться в простую смертную? – Ифе задохнулась, выговорив всё, что терзало её.

— То есть, если бы ты была уверена, что Каратель влюблён, то ответила бы ему взаимностью?

— Я не знаю, – всхлипнула аментет, пряча лицо в ладонях. – Мне нравятся два мужчины, и мне кажется, что ни одному из них я не ровня. Мне кажется, что они что-то чувствуют ко мне только потому, что я постоянно нахожусь рядом. А может, эмоции обостряются из-за опасностей. И мне кажется, что я плохая… Что я поступаю дурно, позволяя им приближаться ко мне, беря каждого из них за руку или отвечая на взгляды. Амт… Милая, Амт, я так запуталась!

Слёзы неконтролируемым потоком потекли из глаз аментет, и богиня мягко обняла её, позволяя просто пережить этот слом.

— Ты не плохая, Ифе – ты живая. Живым свойственно сомневаться и ошибаться. Не только смертным, но и богам. Чувства необъяснимы, их нельзя подавить по щелчку пальцев. Всё, что тебе остаётся, – это быть честной перед собой и перед теми, кто тебе дорог.

Ифе понимала, о чём говорила Амт, и была с ней согласна. Выплакавшись в объятиях богини, она легла на кровать и, крепко зажмурившись, дала себе обещание: «Я поговорю с ними обоими. Я буду честной. Сразу, как проснусь, я всё сделаю правильно…»

Но не только дела сердечные мучали разум Ифе. Тревога за Эту, за оставшихся в лагере людей и их дальнейшие судьбы терзала аментет не меньше, а воспоминания о пытке Дидуса непременно должны были привести к кошмарам.

Однако кое-что хорошее, усталость и тревоги всё-таки сделали: они позволили Ифе заснуть быстро. Вот только её планам о честности по пробуждении не суждено было исполниться…

* * *

Перед глазами всё плыло.

Ифе различала свет огня в жаровнях в зале Селкет. Должно быть, после пира мужчины забыли их потушить. «Как в вообще здесь оказалась? – не понимала аментет. – Я ведь спала в комнате с Амт…»

— Здравствуй, Ифе.

Одайон появился, как всегда неожиданно. Как всегда, некстати. Ифе хотела спросить, что он тут делает, закричать, позвать на помощь, но язык не слушался. Она даже не могла понять, как стоит, ведь тела тоже не чувствовала.

— Я дал вам немного покоя. Дал тебе время примириться с судьбой. Но, боюсь, нам пора.

Ржавый свет распространился по залу. Одайон приблизился к Ифе.

«Не прикасайся ко мне! Не смей!» Ей безумно хотелось прошипеть эти слова, но она не могла.