Книга Новая жизнь Эвелин, страница 19 – Елена Крамская

Но здесь, в этих безумных, ревущих двадцатых, оно ему чертовски шло. Оно было таким же основательным, немного старомодным и до невозможности обаятельным, как и он сам.

Мой смартфон, этот бесполезный кусок стекла и металла, который еще несколько недель назад был продолжением моей руки, теперь лежал в сумочке как саркастичное надгробие прошлой жизни. Никакого тебе Google Maps, чтобы проложить маршрут до его аэродрома, никакого Telegram, чтобы сбросить ему лихорадочное сообщение, усыпанное паникующими эмодзи: «SOS! Злодей-фэбээровец похитил ребенка! Срочно нужен твой пепелац! Вылетаем!»

Только клочок бумаги с адресом, нацарапанным карандашом, который Эвелина когда-то записала, и отчаянная, почти иррациональная вера в то, что он будет там. Это было так… аналогово, так по-настоящему, и так до одури пугающе.

Воспоминания Эвелины о Джеке, которые теперь стали частью меня, были яркими, теплыми, пропитанными запахом машинного масла, дорогого виски и озона перед грозой.

Я видела его ее глазами: когда они встретились в парижском госпитале, он, сцепив зубы до скрипа, набивал себе на предплечье татуировку потрепанного грифона, и делал вид, что ему ни капельки не больно, хотя желваки на его скулах ходили ходуном.

Его обаяние было оружием массового поражения - открытая, немного мальчишеская улыбка, ямочки на щеках и глаза цвета штормового неба, в которых вечно плясали черти. Он притягивал людей, как ночной фонарь притягивает мотыльков. Мужчины хотели выпить с ним, а женщины проснуться в его постели. А я… то есть, Эвелина… она просто присматривала за ним.

Потом была та самая большая битва на Сомме. Кровавая мясорубка, перемоловшая целое поколение лучших мужчин Европы. Джеку удалось выжить. Его истребитель подбили, и он, объятый пламенем, сумел посадить горящую машину на ничейной земле. Следующая их встреча состоялась на операционном столе.

Я видела это так четко, словно сама стояла там: хирург в окровавленном фартуке, вытаскивающий из его тела раскаленный металл, и Эвелина, ассистирующая ему, с лицом, белым как ее накрахмаленный чепец.

На консилиуме врачи, с будничной жестокостью, обсуждали ампутацию его правой ноги. Я помню этот момент до мурашек. Он был в сознании и все слышал. И я видела, как по его лицу, покрытому копотью и пороховой гарью, скатилась одна-единственная слеза. Впервые она видела слезы на глазах этого сильного, несгибаемого мужчины. Его самым большим страхом была не боль, не уродство, которое останется на всю жизнь, страхом было невозможность летать. Ампутация ставила жирный крест на небе, на его свободе, на нем самом.

Ногу удалось спасти, но Джеку потребовался долгий, мучительный уход. И Эвелина все свое свободное время, каждую свободную минуту, проводила у его койки, меняя повязки, делая уколы и читая ему вслух Дюма. Раны затягивались на нем с какой-то сверхъестественной скоростью, как на Росомахе из «Людей Икс», но легкая, едва заметная хромота на правую ногу осталась с ним навсегда.

После войны они снова встретились в Париже, в дымных джаз-клубах и на шумных бульварах. Джек, пытавшийся утопить свои воспоминания в алкоголе и объятиях случайных женщин, какое-то время пытался за ней ухаживать, но их дружба оказалась сильнее мимолетной страсти. Они были слишком похожи, слишком хорошо понимали ту тьму, что пряталась у каждого из них в душе.