Книга Новая жизнь Эвелин, страница 3 – Елена Крамская

Миссис Морган смотрела на нас с сочувствием, но я знала, что за этим последует серьезный разговор. О наследстве, о будущем, о смерти Клэр и Гарри.

Официальная версия, которую я услышала еще из телеграммы, была проста и ужасна. Гарри застрелил мою сестру, а потом покончил с собой.

Но что-то внутри меня, воспитанной на детективах и сериалах XXI века, кричало: так не бывает. Слишком просто и слишком удобно. Что заставило любящего мужа и отца совершить такое?

Что-то здесь было не так.

И мне, самозванке в чужом мире, предстояло это выяснить. Иначе, кто знает, возможно, следующей буду я.

Когда миссис Морган, сославшись на необходимость приготовить гостям, оставшимся после панихиды, легкие закуски, оставила нас с Шарлоттой вдвоем, в огромном холле воцарилась звенящая, тяжелая тишина.

Она давила на уши, заполняла легкие, делала каждый вздох густым и трудным. И я снова почувствовала себя самозванкой в этом доме, пропитанном чужим горем. Мой взгляд, скользя по резным дубовым панелям и потускневшей от времени позолоте, зацепился за большой семейный портрет в массивной раме над камином.

Он был написан недавно.

Краски еще не успели выцвести, они кричали о жизни, о счастье, о безоблачном будущем, которое так и не наступило. В центре, в массивном кресле, по-хозяйски расположился Гарри. Он выглядел уверенным, успешным, настоящим главой семейства из американской мечты. Правой рукой он крепко, но нежно обнимал Шарлотту, сидевшую у него на коленях. Девочка на портрете заливисто смеялась, запрокинув голову. А за спинкой кресла, чуть наклонившись, стояла Клэр. Ее руки обвивали шею мужа, а взгляд, полный обожания, был устремлен на него. Идеальная семья –Прям глянцевая открытка и рекламный плакат о вечной любви в одном флаконе.

Глядя на их сияющие, беззаботные лица, я чувствовала, как по спине пробегает ледяной холодок.

Мой циничный мозг из двадцать первого века, воспитанный на криминальных хрониках и психологических триллерах, отказывался верить в эту идиллию. Где-то за этим фасадом скрывалась трещина, которая в итоге и расколола их мир на куски.

— Новый портрет? – я еще не привыкла к тому, как глухо и чужеродно звучал мой голос. Это был голос Эвелины, но вопрос задавала я, Аня, пытаясь собрать воедино осколки чужой жизни.

— Да, его закончили всего несколько недель назад, - прошептала Шарлотта. Ее взгляд был прикован к лицу матери на картине. Нижняя губка задрожала, - Тетя Эви, я так по ним скучаю.

И плотина прорвалась.

Слезы, которые она сдерживала, хлынули новым, отчаянным потоком. Она вцепилась в мое платье, и ее маленькое, хрупкое тело затряслось от беззвучных рыданий. Я опустилась перед ней на колени, крепко обняла ее, прижимая к себе. Чужая боль стала моей. Я гладила ее по рыжим волосам, таким же, как у Клэр на портрете, и шептала слова утешения, которые сами собой рождались где-то в глубине души.

— Знаю, дорогая, знаю… Плачь, моя девочка, плачь, не держи в себе. Я тоже когда-то осталась без родителей, и я как никто тебя понимаю.

Это была правда. И Эвелины, и моя. Наши с ней трагедии переплелись, и в этот момент, утешая осиротевшего ребенка, я чувствовала, что грань между нами стирается. Мои собственные слезы капали на ее волосы, смешиваясь с ее горем. Мы сидели так, обнявшись на холодном мраморном полу, наверное, с час, пока судорожные всхлипы не перешли в тихое, измученное посапывание. Мне еле удалось успокоить ее.