Книга Фрейлина поневоле, страница 116 – Алексей Фирсов

Слушая ее жалобы и баюкая будущую императрицу в своих руках, я понимала: каждая минута, проведенная в этой унылой Гатчине, каждая выслушанная слеза делали меня самым доверенным лицом Марии Федоровны. Я узнала самую постыдную, самую интимную тайну Павла. И этот секрет, зажатый в моих руках, мог стать либо моим смертным приговором, либо моим самым надежным оружием в грядущей борьбе за выживание.

Глава 55. В глаза шпионке

Мое затянувшееся гостеприимство в Гатчине с каждым днем всё сильнее действовало на нервы цесаревичу. Павел Петрович терпел мое присутствие исключительно ради спокойствия своей беременной супруги, но его сдерживаемая ярость копилась, как порох в закрытой бочке. Я спиной чувствовала его испепеляющий, подозрительный взгляд всякий раз, когда мы пересекались в мрачных коридорах замка.

Развязка наступила тихим, морозным вечером, когда великая княгиня Мария Федоровна, утомленная тяжелым днем, рано удалилась в свои покои отдыхать. Я возвращалась в выделенную мне гостевую комнату, когда из полумрака арочного перехода, чеканя шаг, навстречу мне вышла невысокая фигура в неизменном прусском мундире.

Адъютантов с ним не было. Павел был один. Его бледное лицо с курносым носом в неверном свете настенных свечей казалось уродливой восковой маской, а водянистые глаза горели фанатичным, злым огнем.

Я замерла и поспешно опустилась в безупречный, глубокий реверанс, смиренно склонив голову.

— Ваше Императорское Высочество…

— Полноте кривляться, Одоевская! — резко перебил он меня. Голос цесаревича сорвался на звенящий, лающий фальцет. Он сделал шаг вперед, почти вплотную приближаясь ко мне, и со стуком опустил свою тяжелую трость на каменный пол. — Довольно! Мое терпение исчерпано. Вы заполонили собой весь этот дом. Моя жена шагу без вас ступить не может, шепчется с вами по углам, пьет ваши зелья… Вы пролезли к ней в душу, как змея! Я знаю, зачем вы здесь. Вы — шпионка!

Слово хлестнуло по стенам гулким эхом. Павел вытаращил глаза, всматриваясь в мое лицо, пытаясь разглядеть в нем страх или замешательство.

Внутри у меня на мгновение оборвалось сердце. Он назвал вещи своими именами, без обиняков и светского политеса. Это был прямой вызов. Но я, Алиса из двадцать первого века, уже научилась у Екатерины Великой держать удар. Я медленно выпрямилась, расправила плечи и посмотрела на разгневанного принца взглядом, полным кроткого, оскорбленного достоинства.

— Вы несправедливы ко мне, мой принц, — тихо, с безупречной мягкостью произнесла я на французском, прижимая руку к груди. — Мое сердце чисто. Я — ваша верная подданная. И всё, что я делаю — лишь служу Ее Высочеству, оберегая ее покой в это хрупкое для нее время.

— Подданная?! — Павел издал короткий, яростный смешок, и его лицо пошло уродливыми красными пятнами. Он замахнулся тростью, указывая ею прямо мне в грудь. — Ты верна только одноглазому Потёмкину, не лги мне! Я насквозь вижу всю вашу петербургскую камарилью! Вы со Светлейшим спите и видите, как бы разрушить мою жизнь, окружить меня соглядатаями и докладывать моей матушке о каждом моем шаге на плацу!

Он тяжело, прерывисто дышал, и в его глазах, помимо злобы, я вдруг увидела глубокую, застарелую обиду одинокого, затравленного ребенка, которым он, по сути, и оставался всю жизнь под своим жестким мундиром. Его затрясло от нахлынувших эмоций.