Книга Объедки для Декана-привереды, страница 94 – Амалия Лонг

— Нет, — Уголёк покачал головой. — В проклятии сказано: самое вкусное. Это я. Я знал всегда. Кассандра потому и держала меня — не из-за магии. Она держала меня на случай, если понадобится жертва для большого ритуала. А когда я стал бесполезным, выбросила.

Наступила тишина.

— Я ухожу, — сказал кот.

— Уголёк, нет! — Карамелька бросилась к нему. — Не смей!

— Дорогая, — кот коснулся носом её носа. — У нас было мало времени. Но оно было лучшим в моей кошачьей жизни. Спасибо тебе.

Он развернулся и побежал. Быстро, как умел, — в сторону старого капища за академией, где Кассандра проводила свои чёрные ритуалы.

— Держите его! — заорала я.

Но Альтаир уже бежал. Я — за ним, не чувствуя ни усталости, ни тяжести, ни страха. Только ярость, которая поднималась из живота, из сердца, из каждой клетки.

Кот нырнул в подвал, через прачечную, через старый склад. Он знал каждый уголок академии лучше нас. Мы потеряли его из виду у главных ворот.

Вернувшись в деканат, я нашла на столе записку. Круглым кошачьим почерком, корявым, но разборчивым:

«Ушёл искать молоко. Не ждите. Спасибо за всё. Ты была лучшей хозяйкой, Айза. Карамельке скажите, что я её люблю. P.S. Сметану в холодильнике я завещаю тебе моя Кармалька — моя любовь»

— Он пошёл к алтарю! — закричала я. — К старому капищу Кассандры! Он принесёт себя в жертву!

— Там километра два, — сказал Альтаир, уже натягивая плащ. — Я доберусь за десять минут.

— Я с тобой.

— Ты беременна.

— Я мать, — я схватила его за руку. — И я не брошу своего кота.

Мы бежали. Карамелька неслась впереди, чуть не падая от быстрого бега, но не сбавляя скорости. Луна светила ярко, освещая дорогу к старому капищу.

Чёрные камни, покрытые мхом, торчали из земли, как зубы мертвеца. Посередине — алтарь из базальта, запёкшийся в чёрной крови былых жертв. А на алтаре сидел Уголёк.

Добровольно.

— Не подходите! — крикнул он, когда увидел нас внизу. — Это единственный способ спасти ребёнка!

— Уголёк, иди сюда! — заорала я.

— Нет! — Он выпрямился. Его голос дрожал, но глаза горели. — Я буду жить в вашей памяти, а ребёнок — жить на земле. Честный обмен. Я кот, я говорю — так должно быть!

Из тени выступили жрецы культа. Те, кто выжил после пудинга. Четверо, в чёрных рясах, с длинными ножами. Они окружили алтарь.

— Да будет воля богини, — прошептал главный жрец. — Самая вкусная жертва — во искупление чужого греха.

— Его грех не чужой! — закричала я. — Он вообще не грешил!

— Он — кот. Этого достаточно.

Жрец поднял нож. Уголёк закрыл глаза. Карамелька завыла так, что у меня сердце разорвалось.

Альтаир рванул вверх по ступеням, но жрецы выставили чёрный щит — не пробить. Я кинулась за ним, ударила кулаками по щиту — бесполезно.

— Айза! — крикнул Уголёк уже сверху. — Скажи Карамельке, что я люблю её! И сметану. И тебя. Спасибо, что забрала с помойки!

Нож занёсся.

Я упала на колени.

И вдруг внутри меня что-то взорвалось.

Не гнев. Не обида. Ярость. Материнская ярость — дикая, древняя, животная. Она поднялась из того места, где рос мой ребёнок, и выплеснулась через руки, через пальцы, через слёзы.

— Встань, — сказал мне голос изнутри. — Ты мать. Твоя воля сильнее любой чёрной магии.

Я встала.

И из моих рук полетели фиолетовые лучи.

Я швырнула вторую луч — прямо в алтарь.