Книга Ветеринар для Его Чешуйчатого Величества, страница 89 – Сия Ник

— Это плохо?

— Это очень странно. Но это правильно. Я бы и во второй раз сделал то же самое.

Он помолчал.

— Вера.

— Да.

— Я объявил тебя главой Дома. Я хочу, чтобы ты знала: если ты через четыре недели решишь, что не хочешь, — Дом останется за тобой формально, но я не буду требовать ничего. Ни Связи, ни Обряда, ни возвращения. Ты сможешь жить где захочешь, делать что захочешь, и Лазурный Двор будет тебя обеспечивать до конца жизни. Это твоё право как главы Дома. Никто его у тебя не отнимет.

— А ты?

— А я буду жить как жил.

Вера долго на него смотрела.

— Аэдрис, — сказала она наконец. — Я не сбегу.

— Я не предлагал.

— Я говорю — на всякий случай. Чтобы ты понимал. Я еду на этот остров не для того, чтобы потом сбежать обратно. Я еду, чтобы понять, могу ли я остаться навсегда. Это разная мотивация. Я хочу, чтобы ты это слышал в первый же день.

Он медленно — очень медленно — улыбнулся. На этот раз — открыто и широко. Вера такой улыбки у него не видела.

— Я слышу, — сказал он.

— Хорошо.

Они ещё постояли у окна. Сар-Аммат становился всё меньше. Лазурный Двор был уже только тонкой белой полоской на горизонте.

В каюту тихо постучали. Налани приоткрыла дверь.

— Ваше Величество. Глава Дома. У нас всё чисто. Никаких преследователей. Море — наше до самого острова. Если ничего не изменится — будем там завтра к вечеру.

— Спасибо, Налани, — сказал Аэдрис.

— Не за что, Ваше Величество.

— Налани.

— Что?

— На корабле — без «Ваше Величество». Аэдрис. Идёт?

Налани коротко улыбнулась. Тем же дерзким, белым.

— Идёт, Аэдрис.

Она ушла. Дверь закрылась.

Аэдрис повернулся к Вере. Сар-Аммат за окном был уже маленьким — тонкая золотистая полоска на горизонте. Корабль шёл ровно. Ветер пел в снастях. И впервые за весь этот длинный, длинный день они остались по-настоящему вдвоём — без свидетелей, без угрозы, без необходимости играть.

Аэдрис подошёл к ней. Близко. Очень близко. Положил одну ладонь ей на затылок — под косу, у самой шеи, тем же жестом, что и вчера. Второй — на поясницу. Притянул к себе.

И поцеловал.

Это было не вчерашнее. Вчерашнее было первое — пробное, серьёзное, обещающее. Это — наконец-то. Он наклонился, и его рот накрыл её рот сразу, без проб, без вопроса. Его язык вошёл глубоко, нашёл её язык, и взял. Это был поцелуй не равных двух людей, которые согласились попробовать, а мужчины, который очень долго себя сдерживал и теперь сорвался.

Вера почувствовала это телом. Через тонкую дорожную тунику она прижалась к нему — и через тонкую же ткань она почувствовала, что он горит. Что он, длинный и сильный, прижатый к ней всем телом от груди до бёдер, не просто хочет — он готов прямо сейчас. Что если она сейчас сделает любое движение в сторону кровати — он пойдёт за ней. Что у него на это сорвалось бы любое самообладание, которое он до сих пор держал четыреста лет.

Это её не испугало.

Это её подзарядило.

У неё в груди что-то рухнуло, и в животе и ниже разлилось горячее. Она прижалась к нему ещё ближе — сама, инстинктивно, всем телом, — и его ладонь на её затылке сжалась крепче. У него вырвался короткий, низкий звук — почти стон, очень тихий, в её рот, — и от этого звука у неё подкосились колени.

Поцелуй длился. Долго. Она ладонью попала ему под распущенные серебристые волосы у затылка, и через них чувствовала тепло его кожи, и это тепло было гораздо горячее обычного. Его вторая ладонь медленно — медленно, потому что он держал себя из последних сил, и она это чувствовала, — соскользнула с её поясницы ниже и легла на ягодицы. Прижала её к себе — крепко, всем телом, бёдрами к бёдрам. Вера через ткань туники почувствовала его — твёрдого, готового, прямо под её животом. У неё вырвался короткий звук — она сама себя не услышала. Он замер. Не отпустил. Просто замер на секунду, как замирает мужчина, который понял, что у него ещё есть выбор — и который вот-вот его не сможет сделать.