Книга Измена. Я твой новогодний кошмар, страница 47 – Милла Мир

Для парочки начался кулинарный балет, священный ритуал:

Первыми принесли фужеры с необычным золотисто-янтарным, с мельчайшей, упругой пеной шампанским «Louis Roederer Cristal 2008». Затем пошли амаус-буше, миниатюрные произведения искусства на фарфоровых ложках; икра осетра на воздушном бисквите с золотой пыльцой цветов бузины; устрица «Гиллиардо» с ледяной икрой и каплей лимонного вербена; крошечный тартар из мраморной говядины с трюфельной эссенцией в хрустальной раковине.

Основное действо было бесшумным, официанты появлялись и исчезали, сменяли друг друга, под звуки скрипки:

Первое: Консоме из фазана, прозрачный, как слеза, с клецками из копченого угря и лепестками съедобных орхидей. Подавался в чашах из выдолбленного горного хрусталя, сквозь стенки которого играл свет свечей.

Рыбное: Медленно запечённый до совершенства турбо с норвежских фьордов, под соусом из шампанского и морских ежей, с хрустящими артишоками и пеной из петрушки. Рыба таяла на языке, оставляя послевкусие холодного моря и сливочной неги.

Главная партия мраморная говядина «Wagyu A5», томленная при сверхнизкой температуре 72 часа. Её подавали не на тарелке, а на раскаленной плитке розовой гималайской соли, мясо шипело, отдавая последние капли сока. Пюре из корня сельдерея с трюфельным маслом, глазированные в бальзамике крошечные овощи с частной биодинамической фермы в Провансе.

Между блюдами — граниты из шампанского и бузины, сомелье подбирал вина с ювелирной точностью: белое «Burgundy Grand Cru» к рыбе, мощное, бархатистое «Bordeaux» к мясу. Ужин пары проходил под нескончаемую, меняющуюся вместе с настроением музыку скрипки, она звучала страстно и бурно, под стать мощному красному вину, то становилась нежной и меланхоличной, как отблеск свечи в хрустальном бокале. Когда десерт — воздушная сфера из темного шоколада, тающая при касании ложки, обнажающая сердцевину из жидкой страчателлы и хрустящего золотого хлеба — был почти окончен, скрипач сыграл последнюю, замирающую ноту, с почтительным поклоном удалился, в алькове влюбленных воцарилась новая, сладкая тишина.

Саша отодвинул бокал с остатками токайского, глаза отражавшие пламя свечей, были прикованы к Ольге.

— Нравится музыка?

— Потрясающе… — честно призналась девушка, — особенно последняя пьеса… Я нахожусь под огромным впечатлением… великолепно…

— Это аранжировка одной старой колыбельной, — улыбнулся Александр, — её играла моя бабушка на старинном, немного расстроенном пианино. Знаешь, этот особняк… — парень жестом обвел пространство вокруг, — тридцать лет назад дом принадлежал сумасшедшему старику, коллекционеру, меценату, страстному охотнику, другу моего деда Геогрию Семенычу.

Ольга с интересом наклонилась вперёд, подпирая подбородок ладонью, девушка любила живые жизненные истории.

— Дед рассказывал, — продолжил Александр, — о том, что у Георгия Семёновича была одна странность. Мужик обожал старинные, замысловатые механические игрушки. В зале, где мы сейчас с тобой сидим, раньше стоял огромный, человеческого роста, механический функциональный павлин.

— Функциональным? — переспросила Ольга.

— Да! — рассмеялся мажор, — в хвост павлина были встроены… стойки для бокалов. В клюве — миниатюрный дистиллятор для ароматических масел. Георгий Семёнович утверждал, что каждый аперитив должен сопровождаться не только правильным вкусом, но и правильным запахом, усиливающим восприятие. Перед ужином он заводил павлина ключом, птица распускала хвост с бокалами, из клюва начинал струиться лёгкий дымок с ароматом то ли дыма, то ли цитруса, в зависимости от поданного напитка.