Книга Алинкин цветочек, страница 41 – Юлия Серьга

— Не замёрзла? — спросила Мавра.

Я покачала головой. От волнения мне было жарко.

Церковь стояла на краю деревни — маленькая, деревянная, с покосившимся крестом на маковке. Внутри было темно, пахло ладаном и воском. Горело несколько свечей.

Люди уже собрались. Человек двадцать, не больше. Все в темном, суровые лица. Кто-то плакал, кто-то крестился. А кто-то, увидев меня, начал шептаться и показывать пальцем.

— Гляньте, гляньте, Акульку-то нарядили! — услышала я женский голос.

— И зачем Игнату эта дура? — отвечал мужской. — Хозяйки из неё не будет, детей не родит. Одна морока.

— Может, оно и не ей не повезло, — резонно заметила какая-то баба. — Жених-то из немощных. Говорят, и с похмелья трясется, работать не может.

Я опустила голову. Щеки горели. Мне было стыдно. Стыдно, что я здесь, стыдно, что я немая, стыдно, что обо мне так говорят.

Но больше всего я думала о том, как и куда отсюда бежать. Я в этом средневековом месте жить не могу. Я хочу домой. Туда, где мама, Светка, где есть телефон и горячая вода. Пускай даже в невесты к моему Пете. Тот, мой, уже не казался таким страшным. Того я хотя бы знала.

Мы встали у алтаря. Священник — старый, с длинной седой бородой — надел на нас венцы и начал читать что-то вполголоса. Я почти ничего не понимала. Только смотрела на иконы, на огоньки свечей, и думала: «Всё это по-настоящему? Это не сон?»

Потом священник запел. Голос у него был низкий, густой, он тянул слова так долго, что казалось, песне не будет конца. Я стояла, смотрела на Игната. Он был бледный, трезвый — видимо, ещё не успел выпить. Смотрел на меня с тревогой, словно боялся, что я упаду в обморок или сбегу.

И наконец священник сказал:

— Обвенчал раба Божия Игната Веселова и рабу Божию Акулину Сироту осьмого ноября тысяча восемьсот четырнадцатого года от Рождества Христова.

Я чуть не села.

Ноги подкосились. В ушах зашумело. Игнат схватил меня за руку, испуганно заглянул в лицо.

— Ты чего? — прошептал он. — Тебе худо?

Я не слышала его. Я смотрела на священника, на его седую бороду, на старые иконы, и понимала: он сказал правду. Тысяча восемьсот четырнадцатый год.

— Не может быть, — шептала я беззвучно. — Этого не может быть.

Сначала мне показалось, что я ослышалась. Что батюшка сказал «две тысячи двадцать третий». Но нет. Меня потом заставили поставить крестик в большой толстой книге, и я успела прочитать, что остальные записи бракосочетания тоже были датированы тысяча восьмисотыми годами.

Мамочки...

Я же точно знаю, что путешествие во времени невозможно. Я читала, я смотрела передачи. Это всё выдумки. Но вот я стою здесь, в белом платье, рядом с мужиком, которого зовут Игнат, и держу в руках книгу с датой тысяча восемьсот четырнадцатый год.

Где я? В какой губернии? Похоже на Поволжье — север в ту пору был не так обитаем, да и в ноябре на севере уже снег лежит, а тут первый снег выпал недавно, лежит тонким слоем.

Меня поздравляли. Какие-то люди подходили, жали руку, что-то говорили. Бабы плакали. Я кивала, улыбалась, но ничего не видела и не слышала. В голове стучало: тысяча восемьсот четырнадцатый год, тысяча восемьсот четырнадцатый год, тысяча восемьсот четырнадцатый год...

Игнат всё чаще заглядывал мне в лицо, держал за руку, вел куда-то.

— Ты иди, иди, — шептал он. — Не бойся.