Книга Алинкин цветочек, страница 64 – Юлия Серьга

— Собирай свои теплые вещи, а я на улицу посмотрю, что горит.

— Хо-ро-шо, — и бросилась к сундуку.

Сквозь мутное стекло пробивался оранжевый отсвет. Пожар.

Домна метнулась к двери, распахнула. В сени потянуло гарью.

Я собрала в узел все необходимое, схватила кота и накинув на плечи тулуп выскочила следом. Бросила узел под навесом дома и кота сверху посадила.

На улице была беззвездная ночь, очень темно, но сарай — тот самый, где мы коптили рыбу, — горел. Вернее, не горел, а чадил. Было много дыма, и мало огня, а горело именно то место, которое полили какой-то жидкостью.

Угол, который был забит старым сеном примыкал к стене дома, был обложен старыми досками и прелой соломой, той, что мы жгли в печи. Всё это дымило, но не разгоралось — видно, дождь прошедший накануне намочил дерево.

— Сюда! — крикнула Домна, увидев меня, — хватай ведро и поливай.

Я схватила ведро и побежала к кадке, где мы набирали воду для дома, потащила к сараю. Вдвоём мы поливали тлеющие дрова, чадящую солому. Пахло гарью, мокрым деревом, пеплом.

И тут я услышала голоса.

— Ведьмы! — донёсся из темноты тонкий, злой крик. — Ведьмы проклятые!

Я обернулась. У забора, перемахнув через плетень, мелькнули тени. Мальчишки. Трое. Те самые, что обзывались на базаре, что кидались камнями. Старший, тот, что всегда впереди, остановился, крикнул через плечо:

— Губернатор велел ведьм жечь! Чтоб в нашей деревне не жили! И мы будем их жечь! Убирайтесь из нашей деревни! Здесь вам не место!

— Нечисть! — подхватил другой. — Акула-дура и знахарка! Обеих на костёр!

Домна выпрямилась, бросила ведро. Я никогда не видела её такой. Лицо побелело, губы сжались в нитку, глаза метали молнии.

— А ну стоять! — рявкнула она. Голос её прокатился по улице, как удар кнута. Мальчишки замерли на секунду, потом с визгом бросились врассыпную.

— Не подходи! Не подходи, ведьма!

Они скрылись за поворотом, и в темноте снова стало тихо. Только дым ещё тянулся от мокрых дров, да вода капала с крыши.

Домна стояла у сарая, тяжело дыша. Я подошла к ней, взяла за руку.

— До-мна...

— Ничего, — сказала она глухо. — Ничего, Акулька. Не бойся.

Но я видела, как дрожат её руки.

Мы затушили последние угли, раскидали мокрую солому. Сарай уцелел — стена обгорела, но не занялась. Домна долго ходила вокруг, трогала брёвна, качала головой.

— Сыро, — сказала она наконец. — Дождь вчерашний спас. Если б сухо было — и дом бы сгорел, и мы.

Она вернулась в избу, я за ней. Узел я подхватила, однако кота на нем уже не было.

Домна зажгла лучину, поставила чайник. Молчала. Я сидела на лавке, куталась в одеяло, смотрела на её спину.

— До-мна, — позвала я снова. — За что?

Она обернулась. Лицо было спокойное, только глаза — чужие, тёмные.

— За то, что мы другие, — сказала она. — Я — знахарка, ты — немая. И муж у тебя умер. Всегда найдутся те, кому это не нравится.

Она села рядом, взяла меня за руку.

— Кто-то из взрослых натравил. Мальчишки сами б не додумались. Губернатор говорил? Губернатору до нас дела нет. Это кто-то из наших.

— Ти-мо-фей? — прошептала я.

Домна покачала головой.

— Не знаю. Может, он. Может, кто из соседей. Игнат многим должен был, да и я не всем угодила. Травы продаю, кому-то помогают, кому-то — нет. И ты вдова осталась, чужая. Легко обвинить.