Книга Алинкин цветочек, страница 65 – Юлия Серьга

Чайник закипел. Домна заварила травы, дала мне кружку.

— Пей. И спать. Завтра к барину пойду. Расскажу всё. Пусть разбирается.

Я взяла кружку, но пить не могла. Руки тряслись.

— А ес-ли... ес-ли они ещё при-дут?

— Не придут, — твёрдо сказала Домна. — Сегодня не вышло. А завтра я с их родителями и барином поговорю.

Она помолчала, потом добавила тихо:

— И ты, Акулька, запомни. Если что — беги. К мачехе, к Мавре, к барину. Но не оставайся здесь одна.

Я смотрела на неё, и страх смешивался с чем-то другим — с холодной злостью. На мальчишек, на тех, кто их научил, на этот мир, где за немоту и бедность можно сгореть на костре.

— Не ос-тав-лю, — сказала я. — Ты одна — я одна. Мы сест-ры.

Домна посмотрела на меня удивлённо, потом улыбнулась — впервые за этот долгий вечер.

— Сестры, — повторила она. — Верно.

Мы допили чай. Домна затушила лучину. В темноте я слышала, как она возится за печкой, как шуршит травами. Потом тихо спросила:

— Акулька, а ты ведь не здешняя? Не из этой деревни? Не из этих мест?

Я замерла.

— Ты не бойся, — добавила она. — Я никому не скажу. Просто... я же вижу. И тот купец видел.

Я долго молчала. Потом, собрав все силы, сказала:

— Я из-да-лека. Очень из-да-ле-ка.

— И назад дороги нет?

— Не знаю.

Домна вздохнула.

— Значит, здесь твой дом теперь. И я здесь с тобой.

Она помолчала, потом добавила:

— Спи. Завтра разберёмся.

— Кот. Я по-те-ряла кота! — вдруг вспомнила я.

— Кот - не ребёнок! — засмеялась Домна. — Нагуляется и придет, если нужны мы ему.

Я закрыла глаза. За окном начинало светать. Где-то запели петухи. Дым рассеялся, и в доме снова пахло травами и деревом. Я лежала, слушала, как дышит Домна за печкой, и думала о том, что этот мир, такой жестокий и странный, подарил мне её. И Мавру со старухой и кота…

____________________________________

Хороших выходных!

Домна ушла на рассвете. Оделась тепло, повязала новый платок по-особенному — тем узлом, который носила только к барину. Я стояла на пороге, смотрела, как она пересекает двор, открывает калитку.

— Сиди дома, — бросила она на прощание. — Дверь не открывай. Я скоро.

Я кивнула, закрыла за ней щеколду. Вернулась в горницу, села у печи, обхватила колени руками. В доме было тихо, только привычно мышь скреблась за стеной да ветер гудел в трубе.

Ждать пришлось долго. Солнце поднялось, выглянуло в окошко, потом снова спряталось за тучи. Я перебрала на столе ложки — те, что уже сделали, но не успели продать. Погладила гармонь Игната, что стояла в углу. Потом достала из сундука заколки с белыми розочками, подержала в руках, положила обратно.

Страх пришёл не сразу. Сначала была пустота — как перед грозой, когда воздух застывает и нечем дышать. А потом навалилось: тяжело, липко, до дрожи в коленях. Я встала, прошлась по горнице, выглянула в окно. На улице ни души.

«Не придут, — уговаривала я себя. — Домна сказала, не придут».

Но мальчишки уже приходили. И кто-то за ними стоял. Кто-то, кому мы мешали.

Дверь скрипнула, когда солнце уже клонилось к закату. Я подскочила, схватила кочергу и откинула щеколду. Домна вошла — усталая, лицо серое, но глаза спокойные.

— Всё, — сказала она, снимая платок. — Собирайся.

Она села на лавку, выдохнула. Я ждала, что она расскажет.

— Барин сказал, — начала Домна, глядя в стену. — Губернатор указ издал. Ведьм гнать из деревень. Говорит, их травы и настои — то ли лечат, то ли калечат, никто не знает. Будут, говорит, больницы строить, с настоящими врачами. А ведьм — вон.