Книга Невеста поневоле, или как отказать дракону, страница 112 – Анастасия Энковская

Когда Алина вышла из кареты и подняла глаза на замок, я смотрел на нее внимательно.

Я ожидал восхищения. Потрясения. Даже робости. Обычного женского замирания перед тем, что красиво, велико и слишком дорого, чтобы не кружить голову.

Но увидел совсем другое. Сначала — растерянность. Потом — напряжение.

Потом то самое внутреннее отступление, которое я уже научился распознавать слишком хорошо. Не физический шаг назад. Глубже. Когда человек вдруг закрывается изнутри, потому что пространство вокруг кажется ему не роскошью, а угрозой.

И это уже было первым ударом по моей красивой, тщательно выстроенной версии вечера.

Она не смотрела на замок с жадностью. Не примеряла его на себя. Не видела в нем мечту. Она смотрела на него так, будто он был слишком большим, слишком дорогим, слишком чужим. Будто каждый светильник, каждый золотой отблеск, каждая лестница сообщали ей не «смотри, что может стать твоим», а «ты здесь не своя».

Я понял это почти сразу. И мне не понравилось, насколько сильно это меня задело.

Но я все еще надеялся, что внутри будет иначе. Музыка. Люди. Пространство. Моя рука рядом. Свет, в котором она будет выглядеть так, что весь зал замолчит на секунду. Может быть, ей просто нужно было войти.

Она вошла. И я почти физически почувствовал, как ей становится плохо.

Не в смысле болезни — хотя мысль о дурноте я тоже допустил сразу. Хуже. Ей было тошно от самого этого мира. От шума, от золота, от женских взглядов, от блеска, от того, как ее сразу начали разглядывать. Я видел это по плечам, по слишком прямой спине, по тому, как она улыбалась — вежливо, безупречно, но уже на пределе терпения. Видел, как ее взгляд начинает искать не удовольствие, не интерес, а выход.

Я представлял ее в этом зале иначе. Не робкой, нет. Но впечатленной. Замедлившейся. Вынужденной признать, что мир, который я ей предлагаю, больше, красивее и сильнее, чем она хотела бы думать. Вместо этого она в нем задыхалась.

Я представил ее дамам, как того требовало положение. Не унизил. Не выставил. Не назвал ни даром богов, ни находкой, ни чем-то еще, что могло бы усилить сплетни. Но и этого оказалось достаточно. Они пошли к ней почти сразу. Любопытные, вежливые, безжалостные в своей светской охоте на подробности.

Я наблюдал издали первые несколько минут. И с каждой секундой мне нравилось происходящее все меньше.

Не потому, что она держалась плохо. Наоборот. Слишком хорошо. Слишком красиво. Слишком сдержанно для женщины, которую бросили в незнакомое общество, где каждая вторая дама уже мысленно разложила ее по удобным полкам. Она отвечала ровно. Улыбалась. Ускользала от прямых вопросов. Не давала повода ни для жалости, ни для снисходительной победы. И именно поэтому я видел особенно ясно, чего ей это стоит.

Она хотела домой.

Не в мои покои. Не обратно в карету. Домой — туда, где нет этих люстр, этих шелков, этих слишком осторожных улыбок, за которыми скрывается жажда узнать, кто ты, откуда, на каком основании стоишь здесь и как скоро станешь частью чужой родовой истории.

Я понял это — и почувствовал такую досаду, какой не испытывал давно. Не на нее. На себя.

Потому что впервые за долгое время я увидел с пугающей ясностью: то, что для меня естественно, для нее может быть почти невыносимым. Все то, что я считал аргументом, на самом деле работало против меня. Богатство не манило ее. Пышность не впечатляла. Порядок не успокаивал. Величие замка не обещало защиту. Оно давило.