Книга Печатница. Генеральский масштаб, страница 110 – Алена Шашкова

— Доброго здоровья, Варвара Федоровна, — с коротким поклоном сказал он. — Алексей Дмитриевич просил меня осмотреть Федора Ивановича и, если позволите, составить краткое свидетельство о его нынешнем состоянии.

Я сделала книксен.

Корсаков времени не терял, но я была только рада. Это означало, что он не полагается на голословную оценку состояния отца Вари Карлом. То есть он действительно собирался независимо рассмотреть вопрос опеки.

— Конечно, Григорий Иванович, — я указала рукой на лестницу. — Идемте.

Он поудобнее взял свой саквояж и двинулся за мной.

— Но я должен вас предупредить, Варвара Федоровна, — сказал он. — Я напишу только то, что действительно увижу своими глазами.

Я обернулась, глянув на него через плечо. Неужели он думал, что я буду просить его приукрасить все в мою пользу? И… не попробовал ли это сделать уже Карл?

— Это прекрасно, Григорий Иванович. Ваша честность — это лучшее, на что я могу рассчитывать.

Мы зашли в комнату Фридриха, и тот тут же перевел на нас взгляд. Осознанный, немного удивленный, но определенно живой. Отец сидел в подушках и выглядел уже не таким бледным и изможденным, как в первые дни. Я заметила, как одобрительно изменилось лицо врача — положительная динамика видна уже с порога.

Григорий Иванович осмотрел комнату: чисто, свежо, светло и… под надзором Марфы. Та, как только мы вошли вскочила на ноги и поклонилась.

— Федор Иванович только что кушать изволили, — отчиталась она.

— Давно сидит? — строго спросил врач.

— Нет, сударь, посадила его только перед едой, — пробормотала Марфа.

Я подошла к отца, заметив, как он обеспокоенно глядит на меня, и взяла его за здоровую руку. Он снова сжал мои пальцы — пока что это максимум той заботы и волнения, которое он мог проявить. Но и это уже было немало.

— Вот, папенька, Григорий Иванович пришел. Вас проведать, — я натянула улыбку и отошла.

Он попросил Марфу отвернуть край одеяла и осторожно осмотрел плечо, бок, пятку — те места, где больной залеживается первым делом. Ну уж нет! Не у моего отца! Пусть и не совсем моего.

Затем врач наклонился, пощупал пульс и приподнял веко.

— Зажгите-ка свечу, — велел он, а когда Марфа исполнила получение, протянул руку. — Подайте сюда.

Прикрыв свет ладонью, он внимательно всмотрелся в зрачки, потом медленно провел пальцем перед отцовским лицом, наблюдая, идет ли взгляд следом. Потом врач попросил Фридриха высунуть язык и повернуть голову.

— Федор Иванович, дочь свою узнаете? — поинтересовался врач.

Отец посмотрел на меня, правый уголок губ дрогнул, а потом он промычал что-то очень похожее на «да».

— Больно где-нибудь? — продолжил Григорий Иванович. — Пить хотите?

Ответить словами отец не мог, но взглядом, слабым движением головы и правой руки показывал, что понимает. Григорий Иванович нахмурился уже не сурово, а сосредоточенно.

— Сознание яснее, чем было, — наконец сказал он. — Слабость велика, но узнавание есть. На речь отвечает.

Из жилетного кармана врача появилась булавка, которой Григорий Иванович осторожно коснулся сперва правой руки, потом левой.

— Чувствуете?

Отец на правой руке сжал пальцы. На левой — не отозвался.

Врач нахмурился, коснулся выше, у предплечья, потом у плеча, но снова без особенной силы, скорее проверяя, чем причиняя боль.