Книга Печатница. Генеральский масштаб, страница 15 – Алена Шашкова

Сиволапов откинулся на спинку кресла и смерил меня взглядом. В этом взгляде читалось все сразу — и недоверие, и что-то похожее на насмешку, и любопытство, которое он старательно прятал.

— Листы, значит, — произнес он. — Ну-ну. И вы сами, что ли, печатать будете?

— Я каждый лист лично проверяю, Иван Прокофьевич. У меня глаз верный, ни одной буквы криво не допущу. А люди… люди найдутся, когда увидят, что дело крепкое.

И тут была чистая правда, опыт всей моей жизни.

— Говорите складно, какими-то мудреными словами сыплете. Да есть ли за ними какой-то смысл?

— Есть, — уверенно ответила я. — Еремеев первым такое в Светлоярске получит. Таких в самом Петербурге не постыдятся.

Пауза. Обмен взглядами.

— У вас ведь тоже осенью завоз, — я произнесла это как бы между прочим, намазывая варенье. — И объявление вы каждый раз клеите. Такое же, как у всех. Буквы в ряд.

Сиволапов прищурился — уже по-другому, не снисходительно, а цепко, по-купечески.

Несколько секунд он молчал. Потом хлопнул ладонями по коленям и поднялся.

— Нет, — сказал он коротко. — Не пойдет. Сказки мне рассказывать — много ума не надо. Завтра пришлю человека с бумагами. Будем по закону.

Он взял картуз.

Я не встала. Не окликнула. Дала ему дойти до двери.

И только когда его рука легла на ручку, произнесла — тихо, ровно, почти себе под нос:

— Как хотите, Иван Прокофьевич. Только по векселю вам сейчас причитается не больше, чем проценты. Всю сумму раньше Пасхи все равно не получите.

Купец остановился.

В гостиной стало очень тихо. Только потрескивали дрова в печи — его же дрова, кстати, подумала я.

— Что? — произнес он, не оборачиваясь.

— Вексель выписан с погашением после Пасхи, — повторила я все тем же спокойным голосом. — Можете прислать человека с бумагами. Можете идти в суд. Только суды, Иван Прокофьевич, небыстрые. Так что торопиться, в общем, некуда. Ни вам, ни мне.

Долгая пауза.

Сиволапов обернулся. Посмотрел на меня — тяжело, оценивающе, с каким-то новым выражением, в котором злость мешалась с невольным уважением.

Потом — медленно, как будто нехотя — вернулся к столу.

— Кремень-девка… Видно, Федор Иванович тебе не только норов, но и голову свою передал.

— Видно, — согласилась я. — Дунька! Собери дорогому гостю блинов с собой.

Он не отказался. Взял блины, не попрощался особо — просто буркнул что-то под нос и вышел. Но дверью не хлопнул.

Я смотрела на опустевший стол и чувствовала, как медленно отпускает что-то туго сжатое где-то между лопатками.

Второй раунд — ничья. Но ничья меня пока устраивала.

Я поднялась и тяжело вздохнула — все же корсет придает уверенности, но дышать в нем определенно невозможно.

— Дуня, — позвала я кормилицу, которая хлопотала около стола. — Оставшиеся блины отнеси в типографию. Отдай работникам.

— Да как же…

— От их верности и их работы слишком многое зависит. Сейчас не время жадничать, — перебила ее я. — А Феньке скажи бульону куриного сварить, потом батюшку покорми. Я тоже с удовольствием поем.

Я кивнула ей, снова вооружилась шпателем, как будто мне нужно было идти в бой, накинула шаль и вернулась в типографию. Петька тоже вернулся, да только вид у него был больно расстроенный.

— Звиняйте, барыня, — пробормотал он. — Да только аптекарь сказал, что на Лерхен в долг не запишет и копейки. Мол хозяина нет — дохода нет.