Книга Печатница. Генеральский масштаб, страница 25 – Алена Шашкова

Вместе с батюшкой в дом ворвался церковный запах — ладан, воск и что-то еще такое неуловимое, что тут же заставило сердце биться чуть быстрее, словно с уверенностью, что все-все у меня будет хорошо.

Отец Павел разделся, отдал верхнюю рясу Дуне. Та суетливо повесила одежду на крючок и помогла батюшке снять калоши. Он перекрестился и перевел взгляд на меня.

Все, что мне оставалось — это надеяться на то, что тело помнит. И тут я чуть не выдала свою радость писком: руки сложились одна в другую, и я согнулась в поклоне. Ну как смогла.

— Благословите, батюшка, — пробормотала чуть слышно, робея по-настоящему, а не наигранно.

Конечно, странное поведение молодой баронессы можно было бы списать на потрясение от удара, случившегося с Фридрихом. Но рисковать и быть обвиненной в одержимости что-то не очень хотелось. Я не помнила, что делали с бесноватыми в те времена.

— Бог благословит, — произнес отец Павел, осеняя меня крестным знамением.

Батюшка не спешил проходить. Он остановился напротив и принялся изучать меня. Я знала, что Карл наверняка расписал ему картину умирающего брата и безутешной племянницы. Взгляд отца Павла скользнул по моему рабочему платью, задержался на манжете с пятном типографской краски.

— Карл Иоганнович сказывал, плох Федор Иванович, — наконец нарушил он тишину. — Соборовать звал.

— Дядюшка торопит события, — ровно ответила я, глядя прямо в его проницательные глаза. — Папеньке лучше.

Отец Павел чуть прищурился. Он, казалось, внимательно наблюдал за мной.

— Радостно слышать, коли так, Варвара Федоровна, — задумчиво произнес батюшка. — Горе людей ломает. Но порой и надежды лишние сломать могут.

— Они не напрасные, — чуть резче, чем стоило, ответила я. — Сами увидите.

— Всякое дыхание да хвалит Господа, — медленно проговорил он. — Прово́дишь к Федору Ивановичу? Молитва о здравии болящего никогда лишней не бывает.

Я кивнула и повела его наверх. Мы вошли в спальню. В комнате пахло свежестью от приоткрытой форточки, а не уксусом и потом. Отец Павел подошел к кровати, долго смотрел на ровное, спокойное дыхание отца, затем тихо прочитал молитву, осенив его крестным знамением.

Когда мы вышли от отца, Павел остановился.

— Твой дед, Иван Алексеевич… Иоганн, как звали его до крещения, — вдруг негромко начал священник, глядя не на меня, а куда-то в окно, на залитую солнцем улицу, — был человеком великого упрямства. Редкий немец в наших краях веру отцов менял. А он принял православие всем сердцем. Жил по совести, работал истово. Говорил, что Господь не в словах латинских или греческих, а в том, как человек свой крест несет.

А вот тут воспоминаний Вареньки не хватало, чтобы понять, как мне себя вести. Никогда отец Павел так с ней не говорил. Поэтому что? Поэтому, как обычно, импровизируем.

— Пути Господни неисповедимы, батюшка, — я постаралась вложить в голос максимум почтительности, но выдержала его взгляд. — Когда на кону жизнь отца и дело всей семьи, приходится взрослеть быстрее. Разве не Он дает нам силы в час нужды?

— Неисповедимы, — эхом отозвался отец Павел. — И коли эти силы направлены на то, чтобы родителя сберечь да честное дело от разорения спасти — значит, благословенны они. Храни тебя Бог, дитя. И помни: если крест покажется слишком тяжелым, двери храма всегда открыты.