Книга Совершенство, страница 76 – Татьяна Миненкова

— Везде хорошо, где нас нет, – философски изрекает Дубинина, беззастенчиво любуясь мускулами Сахарова, повернувшегося к нам спиной.

Признаю, там есть на что посмотреть, и все же он, хоть и демонстративно рисуется, сильно теряется на фоне Нестерова, чьи мышцы выглядят более рельефно.

При этом Марк, в отличие от Никиты, ведет себя более естественно и погружен в какие-то свои мысли. Ловлю себя на том, что рассматриваю его вдумчиво и внимательно. Его рост, фигура и лицо внезапно начинают казаться мне очень привлекательными.

Черные волосы, задумчивый взгляд и четко очерченный профиль. Гладкая бронзовая от загара кожа. Сильные руки и горячие губы, заставляющие забыть о совершенно невыносимом характере. Черт. О чем я только думаю?

«Звала, Милашечка? Тебе, я гляжу, голову солнцем напекло?» – интересуется чертенок с левого плеча, деловито спустив на нос-рыльце солнечные очки-клабмастеры.

Не напекло. Просто Нестеров неожиданно стал мне интересен, и я, хоть убей, не могу понять, как и почему это произошло.

«Потому что тебе показалось, что он тот, с кем можно быть слабой. Тот, кому можно сдаться. Тот, в кого можно влюбиться, – втолковывает невидимый собеседник. – Но ключевое слово здесь “показалось”, Милашечка, и влюбляться по-прежнему ни в кого нельзя, а в Нестерова – особенно».

Разве? Марк ведь в очередной раз помог мне ночью, более того, не стал искать в случившемся собственной выгоды, а теперь еще и вкусным завтраком накормил. И если не брать в расчет его язвительные насмешки, то не это ли показатель того, что он классный? Не говоря уже о том, что при взгляде на то, как Марк накачивает насосом сап, по моим венам растекаются золотистые искорки, похожие на пузырьки от шампанского.

«Это иллюзия, дорогуша, – категорично заявляет чертенок и добавляет со вздохом: – Мир по-прежнему жестокий и коварный. А Нестеров по-прежнему тот, кого стоит обходить десятой дорогой».

Мой друг исчезает, посчитав, что сказал достаточно. А я продолжаю смотреть на Марка, мысленно повторяя последние сказанные чертенком предложения, словно мантру. Но где-то в глубине души очень хочется поверить в обратное.

— Пойду к ручью, умоюсь, – говорит Лерка, по раскрасневшемуся лицу которой стекают капельки пота.

Я рассеянно киваю. Пусть идет. Снимаю футболку и, оставшись в купальнике и шортах, промокаю ей кожу на лице.

Из любопытства я заглядываю в папку с рисунками Нестерова. Там карандашные архитектурные наброски. Сочетание четких и уверенных линий, соединяющиеся в идеи для его новых проектов детали элементов облицовки, дизайнерских решений. Когда-то похожая папка была неизменной спутницей отца. Он везде носил ее с собой, боясь упустить внезапный порыв вдохновения.

Мысли об отце и о схожести с ним Нестерова ожидаемо вызывают раздражение. Закрыв папку, я бросаю ее обратно, стараясь не думать о теории полового импринтинга^[9]. В моем случае схожесть мужчины с моим отцом – скорее повод для интуитивной ненависти к нему, нежели для симпатии.

Я прикрываю веки и, выпятив нижнюю губу, дую на собственный лоб. Ненавижу жару. Но, пожалуй, моя суперсила, в отличие от Дубининой, в том, чтобы умело приспосабливаться к обстоятельствам. Какими бы они ни были. Так крысы, от которых всеми силами пытаются избавиться, эволюционируют, чтобы им никакая отрава была нипочем. В свое время это помогло мне устоять на ногах и выжить после всего, что случилось. Не сломаться. Стать той, кто я есть.