Книга Верой и Правдой, страница 115 – Александр Ольшанский

Их маленькие, усталые сани, затерянные в метели и бескрайних просторах России, были теперь не просто средством передвижения. Они были последней надеждой, последним шансом изменить ход событий. Денис сжал в кулаке лежавшую у сердца медную иконку-складень. Просил ли он защиты у Бога? Возможно, он просил сил не сломаться в последнем, самом трудном броске.

Они въехали в Санкт-Петербург с севера, с Выборгской стороны, в предрассветный час, когда город напоминал не столицу империи, а фантасмагорический лагерь на краю света. Воздух, сырой и пронизывающий с Финского залива, обжигал лица после сухого мороза лесов. Вместо бескрайней белизны полей – грязно-серный снег, утоптанный тысячами ног и полозьев, перемешанный с щепой, навозом и отбросами. Вместо тишины – грохот.

Сначала до них донёсся глухой, непрерывный стук. Сотни, тысячи молотков, вбивающих сваи в топкую невскую почву. Потом они увидели самих работных людей – тёмные, сгорбленные фигуры в рваных зипунах, сгрудившиеся у бесконечных заборов из сырых досок, за которыми шли невидимые стройки. По мутному небу, в разрывах утреннего тумана, проплывали очертания колоколен и шпилей: Адмиралтейская игла, ещё деревянная, Петропавловский шпиль, уже одетый в золочёную медью «рубашку». Город пах сырым лесом, известкой, болотной гнилью и дымом тысяч печей.

— Святители… – прошептал Пашка, останавливая сани на краю какой-то неимоверно широкой, но абсолютно пустынной и заснеженной «першпективы». – Это ж…

— Это Невская перспектива, – хрипло сказал Денис, узнавая место. Прямая как стрела просека, прорубленная когда-то по приказу Петра сквозь лес. Теперь вдоль неё кое-где стояли каменные дома-скворечники в стиле «петровского барокко», а между ними ютились обывательские избы, бани, харчевни. Было впечатление, что величественный град насильно, с кровью и потом, втиснут в болото, и болото сопротивлялось, проступая грязью и убожеством даже на его парадных планах.

Их путь лежал на Васильевский остров, в слободу моряков, где, по воспоминаниям Калмыкова, жил отставной боцман с архангельского «Штандарта» Семён Трофимыч, человек проверенный. Добраться туда оказалось отдельным подвигом. Невский лёд был исчерчен санными дорогами, но сам переход был испытанием на выдержку. Ледяной ветер с залива выл, срывая позёмку с крыш редких береговых построек. На середине реки они обогнали странную процессию: несколько десятков арестантов в кандалах под конвоем солдат тащили волоком по льду гранитную глыбу – будущую колонну или блок для будущей набережной. Надсмотрщик с плёткой покрикивал: «Тащи, сволочь, тащи! Для красоты градской!» Казалось, весь город строился на таких согбенных спинах.

Васильевский остров встретил их ещё более суровым хаосом. Здесь вовсю шла распланировка линий, будущих каналов. Местами уже стояли ряды однообразных «образцовых» домов для знати, которые те не желали заселять, предпочитая левый берег. Местами зияли пустые кварталы, отмеченные лишь вбитыми в мерзлую землю вехами с номерами. Слобода моряков ютилась у самой стрелки, в районе Галерной гавани, в лабиринте кривых переулков и покосившихся изб, откуда доносился запах дегтя, смолы и солёной рыбы.

Боцман Семён Трофимыч, могучий старик с лицом, обветренным всеми морями, и с пустым рукавом, заколотым булавкой к кафтану, принял их без лишних вопросов. Его изба была крошечной, но крепкой, заставленной морскими реликвиями: лакированным штурвалом, сухими морскими звёздами, пучком акульих зубов на гвозде.