Книга Верой и Правдой, страница 6 – Александр Ольшанский

— Садись, коли не брезгуешь. До Вологды довезём. А там – сам по себе.

Так вместо нескольких недель изнурительной ходьбы его странствие обрело ритм покачивания на колдобинах под мерный скрип телеги, под шепот и храп таких же, как он, простых людей, спавших рядом, уткнувшись в шубы. Дни сливались в дорожную пелену лесов, полей, просыпающихся рек и туманных рассветов. Он почти не тратил сил, сберегая их для будущего, копил впечатления и думал о своём, глядя, как уплывает назад знакомая с детства северная земля. Обоз доставил его до первых мостовых Твери, и оттуда уже другими попутками, водными и сухопутными, добрался он до устья Невы. В Кронштадт же заглянул не случайно: слух о том, что здесь, в сердце нового русского флота, можно найти работу на корабле, идущем к Ладоге, а оттуда – верный путь вверх по Волге, привел его сюда. Потому и стоял он теперь на краю пирса, ощущая смутную, копившуюся в дороге тревогу и нетерпение, всматриваясь в колдовское сплетение мачт и снастей.

Мысль о Москве, о Спасских школах, горела в нем неугасимым внутренним огнем, но здесь, на краю империи, среди этого царства воды, дерева и металла, он впервые почувствовал головокружение от масштаба замыслов Петровых. Это был иной мир, дышавший не привычной размеренностью пашен и лесов, а энергией преобразования, дерзкой и страшной.

Чтобы перевести дух и сообразить, куда двигаться дальше, Михайло присел на огромную, обледеневшую чугунную кнехту, у которой, словно покорный конь на коновязи, покачивалась на коротком канате портовая шаланда. Он вытащил из-за пазухи кусок чёрствого хлеба и принялся неспешно его разжёвывать, не отрывая глаз от паруса, который ставили на бригантине напротив. Парусник, ловя редкие порывы ветра, медленно разворачивался к выходу в залив. Его трапезу прервал оклик, резкий, отрывистый, привыкший повелевать.

— Эй, здоровяк! С дороги! Или ты здесь вмерз, как болван?

Ломоносов поднял голову. Перед ним стоял невысокий и коренастый, крепкий, словно морской узел, морской офицер. На нем был синий кафтан-камзол с медными пуговицами, потертый на локтях, но чистый, красный галстук и просторные кюлоты из грубого сукна. На голове – треуголка без изысков. Лицо – смуглое, скуластое, с упрямым подбородком и проседью в черных, как смоль, волосах, собранных в скромную очередь. Но главное – глаза. Небольшие, тёмные, они смотрели на мир с насмешливой, всепонимающей остротой, в которой читался и житейский опыт, и недюжинный ум. Его взгляд скользнул от стоптанных сапог парня к его лицу, задержался на умных, но усталых глазах, и жесткость в офицерских чертах смягчилась любопытством.

— Виноват, ваша милость, – глухо проговорил Михайло, тяжело поднимаясь. Он выпрямился во весь свой гигантский рост, и теперь офицеру пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом.

— Ничего, ничего, – офицер махнул рукой в простой кожаной перчатке. – Место тут оживленное, каждую минуту груз везут. Не местный будешь? По одежде – помор.

— Так точно, ваша милость. Из-под Архангельска.

— В Кронштадте по делу?

— В Москву путь держу. В науках совершенствоваться, – сказал Ломоносов, и голос его, прежде глухой, зазвучал тверже.

Офицер ободряюще хмыкнул.

— В Москву? Далёко. А здесь, брат, тоже науки постигают. Вон видишь здание каменное, с флагом? – Он кивнул в сторону строгого двухэтажного строения с высокими окнами. – Морская академия. Навигации, артиллерии, фортификации обучают. Не хуже московских школ. Может, тут остаться решишь?