Книга Верой и Правдой, страница 8 – Александр Ольшанский

— Садись! – Офицер скинул мокрый плащ и треуголку, остался в простой холщовой рубахе, подпоясанной ремнем. Поставил у самовара блюдо с баранками – Правда, жена с сыном сегодня с братом в городе гостят, но мы тут и сами управимся. Я – Калмыков. Денис Спиридонович. Служу здесь.

— Ломоносов. Михайло, – отозвался гость, с трудом умещаясь на табурете у стола.

— Не стесняйся, Михайло… – Денис Спиридонович налил ему чаю из самовара в простую глиняную кружку. Запахло какими-то лесными, горьковатыми травами. – Из поморов, значит. Рыбу ловили, зверя били?

— И рыбу ловили, и на промыслы ходили, – кивнул Михайло, с благодарностью принимая тёплую кружку в окоченевшие ладони.

— А я вот – калмык, – сказал Денис Спиридонович просто, отпивая свой чай и наблюдая за реакцией.

Ломоносов, привыкший на своем севере к разноязыкому люду – и к ненцам, и к самоедам, к норвежцам-торговцам, – лишь кивнул, не находя в этом ничего удивительного.

— Вижу, книги мои тебя заинтересовали, – продолжил хозяин, обводя комнату рукой. – Небось, думаешь: откуда у моряка, да еще инородца, такая библиотека? Слыхал, поди, что мы, степняки, только на конях скакать да луки натягивать горазды.

— Ученье – свет, а неученье – тьма, – осторожно процитировал Михайло, не зная, как иначе ответить.

— Верно! – Калмыков одобрительно стукнул ладонью по столу. – Точно в цель. А вот многие из столичной братии, так не мыслят. Им бы чин, да орден, да деревеньки с крепостными душами. А ты… скажи-ка, Михайло, зачем тебе науки? Парню здоровенному, которому и пашню поднять, и в море уйти – раздолье. В твои-то годы пора семью ставить, хозяйство вести. А не скитаться по чужим углам за книжной премудростью.

Ломоносов отпил глоток горячего отвара, собрался с мыслями. Потом поднял глаза и посмотрел на Калмыкова прямо, открыто.

— Нет такой силы, ваша милость, что удержала бы меня. Влечёт. Читаю – и будто свет внутри зажигается. Познать, как устроено мироздание, от чего гром гремит, отчего северное сияние блещет, как металлы в земле родятся… Постичь законы природы и послужить – вот мое желание. А одной мышечной силой, хоть она и есть, Отечеству служить – маловато будет.

Калмыков слушал, не перебивая, и его цепкий, насмешливый взгляд постепенно менялся, наполняясь глубокой, серьезной думой, почти грустью.

— Послужить Отечеству… – медленно повторил он. – Слова-то, какие верные нашёл. Таких, как ты, наш батюшка-государь Петр Алексеевич примечал и пестовал. Ценил пуще родовитых щенков. Сам видел. Бывало, за усердие и смекалку – чином наградит, бывало – за упрямство и глупость отдубасит кулаком, что звёзды в полдень увидишь. В нём самом две стихии жили: благородная, светлая, и грозная, беспощадная. Как штиль и шторм в море.

Он помолчал, разглядывая пламя в жестяной лампе на столе. Потом резко встал, подошел к книжному «шкапу» и вынул оттуда толстую, в потертом кожаном переплёте рукопись. Бережно положил её перед Ломоносовым.

— Вот. Мой главный труд. «Генеральные сигналы для флота». Чтобы корабли в море, в дымке, в бою могли говорить друг с другом. Без шума, суеты и путаницы. Одним поднятым флагом, одной фигурой из вымпелов – целый приказ передать на версту и далее. Чтоб эскадра действовала, как единое тело. Эту систему сейчас весь флот уже осваивает.