Книга Верой и Правдой, страница 11 – Александр Ольшанский

Калмыков придвинул к гостю блюдо с баранками, брынзу. Снова налил чаю. Рука его была тверда.

— А тогда я был молод, полон сил и той особой, дерзкой уверенности, что даётся человеку, впервые почувствовавшему вкус настоящего знания. Мне было двадцать восемь. Архангельск. Ты его знаешь, но теперешний Архангельск – это уже осевший, устоявшийся город. А тогда это был настоящий Вавилон на берегу Двины. Представь: низкое северное небо, почти всегда в свинцовых тучах. Резкий, несущий мелкую ледяную крошку ветер с моря. И вдоль всего длинного-предлинного берега – невероятное многоголосие. Скрип тысяч блоков, грохот скатываемых по сходням бочек с рыбой, ржанье лошадей, грубый смех матросов на разных языках: голландском, немецком, датском, английском. Воздух – крутая смесь запахов: воды и водорослей, едкой смолы, дыма из труб кузниц, пряных иностранных табаков, выпечки, чёрного русского хлеба.

Он закрыл глаза, словно вглядываясь в ту давнюю картину.

— Лес мачт, Михайло. Такой густой, что, кажется, по нему с одного корабля на другой перебраться можно, не замочив ног. И флаги… флаги всех мыслимых цветов и рисунков. Наши, с Андреевским крестом, – ещё новёхонькие, непривычные глазу. Шведские, голландские, ганзейские. И среди этого всего – я. Денис Калмыков, экстра-мичман, только что зачисленный на пахнущий свежим деревом и пенькой фрегат «Гавриил». Мозги мои были набиты под завязку не только навигацией и корабельной архитектурой. Я привез из Англии идеи. О сигнализации, об организации службы на корабле, о новых методах картографии. И еще… еще я привез одну вещицу. Диковинную и, как потом оказалось, роковую.

Калмыков встал, прошелся по комнате. Его тень, изломанная и зыбкая, проплыла по стенам с книжными полками, по развешанным мореходными картами.

— И вот в нашем порту, как шаровая молния, проносится весть: «Светлейший! Сам светлейший князь Меншиков изволит прибыть с ревизией!» Представляешь суматоху? Александр Данилович Меншиков! «Полудержавный властелин», любимец Петра, герой Полтавы, непременный участник всех пиров и ассамблей, первый богач империи и, как шептались по углам, первый же казнокрад. Весь город, от губернатора до последнего грузчика, вскочил на дыбы. Усердно чистили мостовые, которые тут же заносило свежим снегом, вывешивали ковры на смотровых улицах, денщики офицеров лихорадочно начищали и гладили мундиры своих господ. А я сидел в своей казенной каморке при портовой конторе и обдумывал дерзкий план. Мысль была проста: вот он, шанс! Карьера, признание, возможность быть замеченным не просто начальством, а самим столпом власти. Петру нужны толковые люди. Надо себя показать. Не подхалимством, а делом. И… и была у меня припасена одна вещица. Браслет.

Он остановился у полки с книгами, но не смотрел на них.

— Назывался он «Девять глаз Ибиса». Работа тончайшая, явно не европейская. Обруч из темного серебра с причудливой чеканкой, изображавшей какие-то знаки, напоминавшие египетские иероглифы. И вправлены в него были девять камней. Не алмазов и не изумрудов, а каких-то зелёных, с золотистыми прожилками внутри. Когда поворачиваешь его на свету, эти прожилки мерцают, точно зрачки. Взгляд у него был… тяжелый. Неприятный. Мне его в Лондоне подарил один странный тип, с которым свела судьба, – Роберт Фламанд. Алхимик, как он сам себя называл, член какого-то философского общества. Он бегло говорил по-русски. Мы разговорились о науках, он, узнав, что я скоро возвращаюсь в Россию, очень оживился. На прощание вручил презент, эту штуковину. Сказал: «Возьми, юноша. Это символ знания, сокрытого от профанов. Найди ему в вашей дикой стране самого достойного хозяина». Я тогда счел его чудаком-мистиком, а браслет – просто дорогим и занятным курьезом. Решил, что если представится случай, преподнесу его кому-нибудь из начальства как редкость. В знак уважения или к важному событию.