Книга Верой и Правдой, страница 13 – Александр Ольшанский

Он сделал глоток холодного чая, его горло снова перехватило, будто от горечи.

— Привезли ночью. Не в крепость, а в невзрачное здание на городской окраине. Ввели в подвал. Каменный мешок с земляным полом, зарешеченное окошко под потолком, дубовый стол да две табуретки. И запах… Запах сырости, страха и чего-то кислого, въевшегося в стены. Там меня и оставили. На целые сутки. Без еды, без воды, без вопросов. Это был первый этап – сломить волю ожиданием. А на вторые сутки пришли они. Следователь, тощий, с птичьим лицом и холодными глазами, и писарь. Началось.

Калмыков говорил теперь тише, но каждое слово было отчеканено или отлито из свинца, как пуля.

— Сначала вопросы были будничные: кто, откуда, как обучался, кого знал в Англии. Потом – о браслете. Где взял, кто дал, что означают знаки на нем, о чем говорил англичанин. Я отвечал честно, во всех подробностях. Они записывали. А на третий день… на третий день тон изменился. «Не врешь ли, калмык? Может, этот браслет – инструмент дьявольский? Может, ты научился у англичан колдовать? И не подослан ли ты, чтобы извести царя-батюшку порчей?» Я отнекивался, клялся. Тогда они принесли свечу. И начали… уточнять детали. Прижигали раскаленным воском тыльную сторону запястий и грудь, требуя сказать «правду» о связях с масонами и алхимиками. Я кричал, что никаких связей не имел, что браслет – просто подарок. Не верили. Потом была дыба. Я, слава Богу, был крепок. Выдержал, не потерял сознания. Но боль… боль была такая, что мир распадался на острые осколки. И сквозь этот адский туман я продолжал твердить одно: «Не виновен… Не знаю… Фламанд, англичанин… браслет…»

Он провел рукой по лицу, будто стирая невидимую пелену былого ужаса.

— А потом, после одного из таких «допросов», когда я уже почти перестал чувствовать свое тело, в камеру вошел Он. Вошел один, без свиты. В том же простом кафтане, только на этот раз чистом. И в камере стало тесно от его присутствия. Следователь и писарь замерли, как истуканы. Петр подошел ко мне. Я, полуживой, висел на растяжках, не в силах даже голову поднять. Он взял мою изуродованную, распухшую руку, разглядел ожоги, посмотрел на моё лицо. И спросил. Его голос был негромок, но прорезал гул в ушах:

— Ну что, калмык, признаешься, наконец, в колдовстве и злом умысле?

Я собрал последние силы, прошептал губами, потрескавшимися от жажды:

— Не… в чем… государь… Я… не…

И тогда он задал вопрос. Не про браслет, не про Фламанда, не про порчу. Он спросил:

— Как рассчитывается девиация магнитного компаса на корабле, обшитом железными скобами? И какую поправку вносить при плавании в высоких широтах?

В моей голове, превратившейся в сплошной болезненный туман, будто сверкнула молния. Вопрос был из самой сути моей профессии, из той области, где для меня не существовало страха или лжи, только чистая математика и физика. И я ответил. Сначала сбивчиво, хрипло, а потом, по мере того как язык обретал гибкость, все четче и яснее. Я говорил о железе, искажающем поле, о методах эмпирической поверки, о

таблицах, которые мы составляли на «Ребекке». Говорил формулы, термины. Я забыл, где нахожусь, забыл про боль. Я просто отвечал на вопрос, как на экзамене.

Петр слушал, не перебивая. Стоял, скрестив руки на груди, и слушал. Когда я замолчал, исчерпав все, что знал, он повернулся к следователю. Лицо его было непроницаемо.