Книга Катамаран, страница 110 – Александр Ольшанский

— Знаете, о чём я думаю? – нарушил тишину Паоло. – О том, что нам, наверное, больше никогда не будет так хорошо, как в эту минуту. Даже если мы станем богатыми, знаменитыми, счастливыми. Потому что эта минута… она уникальна. Она – наше прощание с нашей юностью. С нашей безумной, прекрасной одиссеей.

Ему никто не ответил. Не потому, что не согласились, а потому, что все это понимали и боялись произнести вслух.

Один за другим они засыпали, под мерный плеск волн и далёкие гудки чужих кораблей. Спали беспробудно, как спят только после долгого пути, зная, что завтра тебя ждёт не шторм и не погоня, а просто… другая жизнь.

Александр лежал с открытыми глазами и слушал их дыхание – ровное, спокойное, доверчивое. Он смотрел на тёмный силуэт кабины-батискафа, которая спасла его команде жизни, на звёзды, под которыми они плыли. На огни Каракаса, которые манили их к земным тревогам. И он понимал, что Паоло был прав. Эта ночь была точкой невозврата. Всё, что было до неё, – детство. Всё, что будет после, – взрослая жизнь.

Он перевернулся на бок и увидел, что Таня тоже не спит. Она смотрела на него в лунном свете, и в её глазах стояли слёзы.

— Что? – тихо спросил он.

— Я просто хочу запомнить всё, – прошептала она. – Каждую трещинку на палубе. Каждый звук. Запах. Я боюсь, что проснусь, и всего этого не будет.

Он протянул руку и взял её ладонь в свою.

— Это теперь всегда будет с нами, – сказал он. – Как шрам. Как след от ожога. Мы будем носить это всю жизнь.

Они заснули, держась за руки, пока ночь медленно отступала, уступая место серому, безрадостному рассвету. Последняя ночь на «Кон-Тики» подходила к концу. Впереди был день, полный тревог и надежд. Позади – общая тайна, общая боль и общая, выстраданная радость. И эта ночь, тихая и звёздная, навсегда останется в них.

Шторы в номере люкс отеля «Европа» в Каракасе были плотно задёрнуты, отсекая ослепительное карибское солнце и праздную суету набережной. В просторном помещении, пахнущем дорогой кожей и свежесрезанными орхидеями, царил прохладный полумрак, нарушаемый лишь мерцанием большого плазменного экрана. Новостной канал показывал сюжет о международной полицейской операции. Диктор с невозмутимым лицом сообщал о задержании в порту Каракаса катамарана с партией наркотиков и похищенными культурными ценностями. Упоминались имена, мелькали знакомые лица… но имени Масуда Али Абдаллы Хасана не прозвучало.

Он стоял спиной к экрану, медленно помешивая ложечкой тёмный, почти чёрный кофе в крошечной фарфоровой чашке. Его пальцы – длинные, с безупречно обработанными ногтями – не дрожали. Всё в нём, от идеально сидящего на нём шёлкового халата до спокойного ритма дыхания, излучало полный контроль. Контроль, который стоил ему двадцати лет кропотливого, опасного строительства. Сначала мелкие аферы в Александрии, потом контрабанда, оружие, наркотики, краденые древности… Он возвёл свою империю, свой теневой Каир, кирпичик за кирпичиком, как древние фараоны строили пирамиды. Но в отличие от них, он не хотел славы для потомков. Ему нужна была власть здесь и сейчас. И неприкосновенность.

Его холодный, аналитический ум уже обработал информацию. Провал? Да. Но контролируемый. Катамаран был разменной пешкой, пусть и ценной. Главное – его имя не фигурировало в протоколах. Гаяр и Жамал, ликвидировавшие Финехаса на Ибице, были всего лишь призраками, не оставившими следов. А его личный самолет уже ожидал его в аэропорту, готовый к вылету в страну, не имеющую договора об экстрадиции с Венесуэлой.