Книга Катамаран, страница 81 – Александр Ольшанский

Он помнил, как дрожали его руки. Не от неуверенности, а от осознания огромности происходящего. Это была не просто страсть. Это было откровение.

— Ты так дрожишь, – прошептала она ему на ухо, и её горячее дыхание обожгло его.

— Потому что ты – богиня, – выдохнул он, и это была не лесть, а единственная правда, доступная ему в тот миг. – А я… я просто смертный, который осмелился прикоснуться.

Она рассмеялась, тихо, счастливо, и притянула его к себе.

И потом… потом было единство. Телесное, да, но это было лишь малой частью. Когда он вошёл в неё, осторожно, почти благоговейно, он почувствовал не просто физическое соединение. Он почувствовал, как исчезают границы. Её учащённое сердцебиение стало биться в унисон с его собственным. Её прерывистое дыхание смешалось с его дыханием. Влажная кожа прилипла к его коже, и он уже не понимал, где заканчивается он и начинается она.

Он смотрел в её глаза, широко раскрытые, полные того же изумления, того же благоговейного ужаса перед мощью того, что их связало. В них не было ни капли притворства, ни намёка на ту холодную, расчётливую маску, которую она так часто носила. В них была только правда. Женская, глубокая, бездонная правда.

Он двигался и каждый толчок был не столько движением плоти, сколько шагом в какую-то новую, неведомую вселенную, где царила только гармония. Радостная, ликующая гармония. Она обвила его ногами, впилась пальцами в его спину, и её тихие стоны сливались с шёпотом волн, лижущих песок у них под ногами. В этот момент все тревоги, все опасности их безумного путешествия, даже тень мертвеца, полицейские допросы – всё это исчезло. Мелкая, ничтожная суета стала пылью на ветру. Это и была истина. Единственная истина, которая имела значение: существование двух людей, мужчины и женщины, нашедших друг друга в бескрайнем, равнодушном мире.

Он отчётливо помнил кульминацию – запрокинутое лицо, губы, полуоткрытые в беззвучном крике, и её руки, вцепившиеся в него с такой силой, словно он был её единственным якорем в бушующем море. А потом – тишину. Глубокую, полную, нарушаемую лишь их тяжёлым дыханием и биением сердец, медленно возвращающихся к обычному ритму.

Они лежали на песке, и она прижалась к его груди, маленькая, беззащитная и удивительно лёгкая. Он обнял её, чувствуя, как дрожь проходит по её телу, и целовал её волосы, в которых застряли песчинки. Запах океана смешался с её духами.

— Паоло… – прошептала она, и в её голосе он услышал что-то новое, какую-то неуверенность, уязвимость. – Ты поэт. Только настоящий поэт умеет так чувствовать…

— Тсс, – успокаивал он её. – Всё хорошо. Всё совершенно. Если я поэт, моя муза – Самира.

Позже они брели к своему судну, забрались в батискаф. И он стал тогда их царским ложем до утра…

И теперь Паоло был безмерно и оглушительно счастлив. Такого счастья он не испытывал никогда. Это было больше, чем страсть. Было ощущение полной, абсолютной правильности происходящего. Он на своём месте. С этой женщиной. В эту ночь.

Сигарета в его пальцах догорела, обжигая кожу. Он вздрогнул и бросил окурок за борт, где тот погас с тихим шипением. На смену эйфории воспоминаний пришли сомнения.

«А кто я для неё? – шептал внутренний голос, холодный и ядовитый. – Было ли это для неё тем же самым? Или это лишь минутное увлечение? Порыв? Способ забыться, позлить своего жениха, доказать что-то самой себе?»