Книга Дикая охота короля Стаха, страница 59 – Владимир Короткевич

— Простите, решил удовлетворить свой, как говорится, аппетит.

— Пожалуйста, ешьте, – сказал я.

— Что вы, что вы!.. Есть в присутствии учтивого пана… Я не могу.

Губы фарфоровой куклы приятно кривились.

— Вы не замечали, сударь, какое это неприятное зрелище, когда человек питается? О, это ужасно! Он тупо чмокает, чавкает и напоминает скотину. У всех людей так выразительно проявляется сходство с каким-нибудь зверем. Тот жрет, как лев, тот чавкает, как, извините, то животное, которое пас блудный сын. Нет, пан-голубчик, я никогда не ем на людях.

Я сел. Комната была очень скромно обставлена. Железная кровать, напоминающая гильотину, стол, два стула, еще стол, весь заваленный книгами и бумагами. Только скатерть на столе была необыкновенной, очень тяжелой, синей с золотом. Свисала она до самого пола.

— Что, удивляетесь? О, сударь, это единственное, что осталось из прежних вещей.

— Пан Берман…

— Я слушаю вас, пане.

Он сел, склонив кукольную голову, широко раскрыв серые огромные глаза и приподняв брови.

— Я хочу спросить у вас, других планов дома нет?

— М-м… нет… Есть еще один, сделанный лет тридцать назад, но там прямо сказано, что он перерисован с того, который я дал вам, и показаны лишь новые перегородки. Вот он, пожалуйста.

Я посмотрел на план – Берман был прав.

— А скажите, нет ли какого замаскированного помещения на втором этаже, возле пустой комнаты со шкафом?

Берман задумался.

— Не знаю, сударь, не знаю, ваша честь… Где-то там должен быть секретный личный архив Яновских, но где он – не знаю. Н-не знаю…

Пальцы его так и бегали по скатерти, выбивая какой-то непонятный марш.

Я поднялся, поблагодарил хозяина и вышел.

«И почему он так перепугался? – подумалось мне. – Пальцы бегают, лицо бледное! У, холостяк чертов, людей начал бояться…»

И, однако, какая-то мысль сверлила мой мозг.

«Почему? Почему? Нет, что-то тут нечисто. И отчего-то вертится в голове слово «руки». Руки. Руки. При чем тут руки? Что-то должно в этом слове скрываться, если оно так лезет из подсознания».

Я выходил от него с твердым убеждением, что тут следует придерживаться бдительности.

Не нравился мне этот кукольный человечек. И особенно пальцы, пальцы, в два раза длиннее нормальных, изгибавшиеся на столе, как змеи.

День был серый и мрачный, такой равнодушно-серый, что плакать хотелось, когда я направился в фольварк Жабичи, принадлежавший Кульшам. Низкие серые тучи ползли над торфяными болотами. Казарменный, тоскливый лежал передо мною горизонт. На ровной коричневой поверхности равнины там и сям ползали грязные пятна: пастух пас овец. Я шел краем Волотовой Прорвы, и глазу буквально не было на чем отдохнуть. Что-то темное лежало в траве. Я подошел поближе. Это был огромный, метра три в длину, каменный крест. Опрокинули его давно, потому что даже яма, в которой он стоял, почти сровнялась с землею и заросла травой. Буквы на кресте были чуть видны:

«Раб Божий Роман умер тут скоропостижной смертью. Странствующие люди, молитесь за душу его, чтобы и за вашу кто-то помолился, ибо молитвы ваши особенно Богу по душе».

Я долго стоял возле него. Вот, стало быть, место, где погиб Роман Старый!..

— Пане, пане милостивый, – услышал я голос за спиною.

Я повернулся. Женщина в фантастических лохмотьях стояла за мною и протягивала руку. Молодая, еще довольно красивая, она имела такое обтянутое желтой кожей страшное лицо, что я опустил глаза. На руках ее лежал ребенок.