Книга Загадка королевского гобелена, страница 66 – Адриен Гётц

— Как вам удалось затащить эту глыбу в гостиную? Она весит несколько тонн. Спустилась с небес? На летающей тарелке?

— Сами догадайтесь, вы же историк.

Пенелопа представляла себе зал в египетском стиле, коллекцию кольчуг в духе Гобелена. Ничего подобного. В Париже профессионалы-декораторы называют это «вау-эффектом». В центре помещения возвышается монументальный дольмен^[118], или как его назвать – тур? Каменная столешница высотой с человеческий рост – народные предания связывают такие с культом друидов – занимает середину огромного, как футбольное поле, зала. Вокруг темные деревянные панели, мебель в неороманском стиле, достойная Всемирной выставки 1900 года, очень маленькие, слишком низкие двери. В орнаментах явно проступают мотивы кораблей викингов.

— Подъемным краном, чтобы опустить все эти мегалиты через крышу?

— Вы шутите, они слишком тяжелые. Все намного проще. Дольмен уже стоял на пустоши, когда мой предок решил возвести здесь дом. А мы просто обнесли его гостиной. Легенда гласит, что прадед прежде всего привез и расставил в чистом поле обеденный стол, стулья, диван и рояль, два или три семейных портрета и только потом решил приступить к строительству. Хотел сперва окинуть взором весь ансамбль. Смотрите: стол, стулья и рояль так и стоят, где стояли, а наш памятник посредине, словно председатель на собрании призраков. Он был свидетелем всех наших праздников, мы венчались, стоя перед ним, раскладывали вокруг него рождественские подарки, сюда поместят гроб с моими останками, как уже было с моей женой десять лет назад, а главное – это потайная дверь, скрывающая вход в хранилище, где мы держим наше главное сокровище…

— Фрагменты Гобелена…

— Вы угадали.

* * *

Все это могло бы быть зловещим, пахнуть старыми занавесками и гнилым паркетом. В классической усадьбе зал – это главное помещение дома, место, где выставляют семейные реликвии. Обычно оно бывает высотой в два этажа, со стеклянным потолком, но там устроены и более укромные уголки, где стоят несколько лаковых ширм из коромандельского лака^[119], лежат подушки и альбомы с фотографиями. Это необогреваемая цитадель клана, незыблемая сущность семейного гнезда, внутренний дворик помпейских жилищ. Все эти залы немного похожи друг на друга, их строили серийно в викторианские времена. Но ничего общего со здешним. Высокое пламя в камине бросает отблески на присутствующих. Дольмен принимает гигантские очертания и кажется еще более фантастическим. Он словно колеблется в такт с огнем.

— Он похож на старого дядюшку, который живет с вами. Он вам нравится? У него свои причуды, вы должны утихомирить это норовистое животное. Сначала погладьте ему бочок, потом плечико, вот так… Я часто с ним беседую, уверяю себя, что он отвечает. Он одновременно и друг, и свидетель, и наставник. В детстве я представлял себе друидов, вершащих свои обряды рядом с его круглым чревом, и страстных жриц в ночных одеяниях, танцующих вокруг него сарабанду, Сильфиды и Веледы^[120] моего отрочества. С тех пор как я стал изучать историю, я знаю, что в этих устремленных ввысь камнях нет ничего ни друидского, ни даже кельтского. Они датируются эпохой неолита, и если друиды вздумали их воздвигнуть, то это похоже на увлечение моего деда египетскими гробницами: мода на «неостиль» времен галльских войн. Тем не менее все на острове верят, что это галльский памятник, а я не возражаю, от этого никому нет вреда. Я так часто поступаю – позволяю говорить, но не позволяю действовать…