Книга Соло для влюбленных, страница 94 – Татьяна Бочарова

— Ну вот и замечательно, – ласково произнес Лепехов, – иди гримируйся, переодевайся. Вчера ты была не в форме. В этом нет ничего страшного, прости, что я погорячился. Сегодня, уверен, все будет хорошо. Иди.

Лариса снова кивнула Мишке, слабо улыбнулась и отправилась в гримерку. Она достала из шкафа костюм, натянула юбку с разрезами во всю длину, легчайшую газовую блузку, лишь чуть-чуть затемненную спереди, распустила волосы, как они решили с Мишкой на предпоследней репетиции. Затем Лариса занялась лицом. Сделала глаза, оттенив их синим контуром и подкрасив ресницы объемной тушью, подвела губы и покрыла их нежно-розовым блеском. Взялась было за румяна, но, внимательно поглядев на себя в зеркало, отложила их. Возможно, для создания более целостного образа ей сейчас больше подходит эта матовая бледность. Конечно, со сцены белое лицо, не тронутое краской, может выглядеть недостаточно ярко, но стоит рискнуть. В крайнем случае Лепехов скажет, если не будет удовлетворен ее гримом.

Закончив, Лариса поднялась и оглядела себя в полный рост. Она привыкла видеть на сцене Джильду бедной, но скромной и благородной девушкой, одетой в простое платье, с прической, подобающей времени, в которое происходит действие. Этакий свежий, едва распустившийся цветочек, который безжалостно сорвали и растоптали.

Но сейчас из зеркала смотрел совсем другой персонаж. Высокая, красивая и бледная молодая женщина, одетая вне времени и моды, исполненная спокойной решимости, хорошо знающая, на какой шаг она идет. В ее лице не было наивности, но имелось нечто другое, может быть, гораздо более важное и трогательное, – осознанное доверие к человеку, который, как она знает, должен в конце концов погубить ее.

Лепехов ли увидел то, что не могли другие, или личность Ларисы подходила именно к такой трактовке образа героини Верди, сказать трудно. Однако о Джильде «Оперы-Модерн» можно было спорить, но не заметить ее нельзя.

Постепенно коридор стал наполняться голосами и шумом: работа над внешним видом заняла у Ларисы более получаса. Послышался бас Саприненко, приглушенный смех Богданова, реплики Артема, чередующиеся с громким Милиным смехом, и затем Лариса ясно расслышала голос Глеба, что-то весело рассказывающего солистам.

«Не буду выходить, – решила Лариса. – Досижу здесь до самого начала. Ему надо гримироваться, сюда зайти не успеет. А перед самым началом прогона будет не до разговоров».

Она почувствовала, что ей становится спокойней, и откинулась на спинку кресла, стараясь дать телу максимальный отдых перед четырехчасовой нагрузкой.

Дверь распахнулась. На пороге предстала веселая, улыбающаяся Мила.

— Ты уже здесь? – Она удивленно оглядела полностью готовую к выходу на сцену Ларису. – Ого! Да при полном параде! Когда успела?

— Только что. Мне сегодня не спалось.

— Везет, – вздохнула Мила, – а я глаза с трудом продрала, так бы и дрыхла до полудня, а то и дольше. Не могу рано ложиться и рано вставать, хотя давно пора бы привыкнуть.

Она подсела к зеркалу, достала косметику и принялась за лицо. Лариса молча наблюдала за подругой, не зная, чем заняться, не выходя из гримерки.

— Ты бы пошла погуляла, – с неудовольствием заметила Мила. – Терпеть не могу, когда смотрят, как я крашусь. Руки трястись начинают. Глаза пойдут вкривь и вкось.