Книга Соло для влюбленных, страница 157 – Татьяна Бочарова

Отец молча бросил передо мной лыжи. «Ладно, – решила я. – Разобьюсь, тогда они узнают!» Молча надела лыжи, затянула крепления, встала у края горы, глянула вниз. Ужас! Белая пропасть!

— Я не смогу, – захныкала я.

— Сможешь, – спокойно возразил отец.

Казалось, он нисколько не тревожится и не жалеет меня. Тогда меня охватила злость. Ни слова больше не говоря, я оттолкнулась палками и ухнула вниз.

Белая пропасть ринулась мне навстречу. Ледяной воздух набился в рот и остановил дыхание. Стало ясно, что я задохнусь еще до того, как успею разбиться.

Я зажмурилась, подняла палки повыше и заскользила вниз, в пропасть, в пустоту… И вдруг почувствовала, что дышать становится легче. Еще легче, совсем легко. Тогда я открыла глаза. Гора почти кончилась, я была уже у самого подножия склона, а в ушах свистел ветер, но не страшно, а весело. И мне тоже стало весело, я даже попробовала сделать какой-то крутой вираж, наподобие тех, какие делали старшие ребята в секции, но у меня не получилось. Я плюхнулась в сугроб носом, снег тут же забился мне в рот и за шиворот. Но почему-то меня это нисколько не огорчило. Когда я с трудом поднялась на ноги, отряхнулась и поглядела наверх, то увидела отца. Он улыбался и махал мне рукой. Знаешь, что было дальше?

— Догадываюсь, – улыбнулся Артем. – Ты не удовлетворилась одним разом и съехала еще.

— Еще три! – смеясь, уточнила Лариса. – А потом дотемна лупила снежками соседских мальчишек во дворе. На следующий день я пришла в школу и о болезни больше не вспоминала. Как тебе эта история?

— Ты намекаешь на то, что у меня сильно затянулся период реабилитации? – Артем потихоньку потянул Ларису себе, и она придвинула стул вплотную к кровати.

— У нас. Болезнь была у каждого своя, а вот последствия… в какой-то мере получились одинаковые.

— Значит, Глеб… – Артем, не договорив, вопросительно посмотрел на Ларису.

— Глеб – это мой период реабилитации. После потери Павла. Звучит несколько цинично, но тем не менее…

— Ясно, – Артем кивнул и откинулся на подушку.

Лариса заметила, что его лоб мокрый от испарины.

— Я с ума сошла! – Она осторожно высвободила руку и выпрямилась на стуле. – Развела тут целую философию! Очень болит?

— Терпимо.

— Вот уж сомневаюсь. Пойду позову эту девочку, пусть сделает обезболивающий. – Лариса хотела подняться, но Артем снова поймал ее ладонь:

— Не надо. Обойдусь. Не хочу сейчас засыпать.

— Ничего не изменится, когда ты проснешься, – пообещала Лариса. – Я буду здесь, рядом, и мы сможем позвонить Лепехову. Прямо отсюда.

— Мы и сейчас можем ему позвонить, – упрямо возразил Артем, – а уколов никаких мне не нужно.

— Ага, не нужно! – раздался голос Яны. Она стояла в дверях палаты, сердито сведя у переносицы светлые бровки. – Народ, вы издеваетесь? – В мягком тоне медсестрички неожиданно отчетливо проступили металлические нотки. – Заведующая разрешила на пять минут. Прошло уже двадцать пять, если не больше. Девушка! – Она с укором взглянула на Ларису. – Он же час как из реанимации. Соображать-то нужно?

— Да, да, – Лариса поспешно кивнула, аккуратно расцепляя Артемовы пальцы. – Уже все.

Яна демонстративно грохнула металлический лоток с ампулами на столик в углу и безапелляционно произнесла:

— И нечего мне тут хозяйничать и говорить, что нужно, а что нет.

— Ты спи, – успокоила Артема Лариса. – Я никуда не уйду. Спущусь и там подожду, а если выгонят, на худой конец переночую в машине.

Она наклонилась, поцеловала его и вышла.

Внизу, в приемном отделении, была одна дежурная. Она клевала носом и едва взглянула на Ларису, ничего не сказав, но та все-таки вышла из корпуса. Подошла к «Ауди», открыла ее, привычно устроилась в теплом, мягком салоне и взглянула на часы.

Ровно полночь. Через семь часов станет совсем светло. Начнется утро, и она позвонит Мишке, скажет, что готова выйти на сцену и петь. Как только Артем встанет на ноги.

Жизнь – это жизнь, а искусство – это искусство. Их нельзя полностью отождествлять. Часто сценическое действие похоже на реальное, еще чаще оно многократно красивее и лучше. Но иногда… иногда жизнь оказывается мудрей и прекрасней самого замечательного вымысла, снисходительнее и справедливей, чем замысел авторов. Пусть на сцене погибает обманутая Джильда, оставляя в отчаянии безутешного Риголетто. В жизни все будет иначе.