Книга Во сне и наяву, страница 150 – Татьяна Бочарова

19

Впервые в жизни я наконец поняла, что такое, когда тебя любят. Проснувшись утром, чувствуешь устремленный на тебя взгляд, полный нежности и восторга, и слышишь: «С добрым утром, любимая».

Влад буквально носил меня на руках. Он не разрешал мне пальцем шевельнуть, делал всю домашнюю работу, кормил умопомрачительно вкусными завтраками, обедами и ужинами, таскал из магазина огромные сумки продуктов.

Стоило мне хоть что-нибудь возразить против своего вынужденного безделья и паразитического образа жизни, Влад тут же в шутку затыкал мой рот ладонью:

— Цыц. Женщина должна быть послушной и безропотно выполнять приказания мужчины. Ясно?

— Да я разжирею, как бочка, если вот так целыми днями буду сидеть и плевать в потолок.

— А ты не плюй, – смеялся Влад, – пройдись по двору. Или, хочешь, заведем собаку, будешь ее прогуливать утром и вечером.

— Я не хочу собаку, – я гнула свое, – хочу заниматься хозяйством. Хотя бы готовить тебе ужин – посмотри, ты крутишься круглыми сутками, уже одежда болтается.

— Ты как сговорилась с нашей заведующей отделением! Та тоже все охает да ахает, что я слишком тощий. А по-моему, мужик не должен быть упитанным, не к лицу это. – Влад хитро ухмылялся, и на этом наш спор заканчивался.

Я действительно не на шутку волновалась за него: он спал по пять часов в сутки, ранним утром уходил в больницу, три раза в неделю до позднего вечера сидел на лекциях в институте, а возвратившись домой, каждую минуту находил себе какое-нибудь дело, совершенно не думая об отдыхе. Мне было совестно и неловко, однако сладить с его упрямством я не могла.

Я старалась проявлять по отношению к нему ответную заботу, изо всех сил пыталась пробудить в себе если не страстную любовь, какую испытывала к Толику, то хотя бы нежность.

Однако выходило с трудом.

Чем дальше, тем больше я ощущала напряжение. Мне казалось, что, всецело доверившись Владу, я перестала быть самой собой, влезла в чью-то чужую, хоть и привлекательную шкуру. Каждое мое слово, сказанное ему, каждый взгляд в его сторону, каждое прикосновение чудились мне неестественными и вымученными, как жесты и реплики бездарного актера.

Постепенно мной овладевали тоска и черная, беспросветная меланхолия. Ночами, дождавшись, пока Влад уснет, я не могла сдержать слез, лежала, уткнувшись в подушку, и давилась беззвучными рыданиями.

А когда, измученная и наревевшаяся вдоволь, засыпала, мне снился Толик.

Он снился мне все чаще и чаще, почти каждую ночь – его тонкое, нервное лицо, искаженное не то болью, не то гневом, холодные глаза, похожие на две синие льдинки, светлая прядь волос надо лбом.

Во сне я умирала от любви к нему, шептала, как молитву, его имя, просила не покидать меня. Он слушал, ничего не отвечая, потом медленно поворачивался и уходил куда-то в темноту.

Я просыпалась, и первые мгновения бодрствования мне казалось – Толик где-то рядом. Вот сейчас я поверну голову и наткнусь на его пристальный, немного насмешливый взгляд. Он скажет:

— Привет, Василек. Гуд монинг.

И я отвечу ему:

— Гуд.

Я готова была полностью простить Толику все, что произошло со мной по его вине, лишь бы только вновь оказаться рядом с ним.

Однако это была лишь бесплодная мечта. Иногда, гуляя по бульвару возле дома, я останавливалась и подолгу смотрела на молоденьких мам с нарядными колясками. Может быть, если бы у меня был малыш, я смогла бы смириться и позабыть Толика навсегда. Может быть.