Книга Пучина скорби, страница 93 – Альбина Нурисламова

— А я все же напомню. Мое присутствие — как святое причастие, только все более серьезно. Христиане, вкушая плоть Христову, делая глоток крови Христовой, понимают: это пустой ритуал. По-настоящему бога они в себя таким образом не впускают, грешат по-прежнему, не боясь его гнева. Но мои посвященные знают, что будет, если они ослушаются. Не стану карать, насылать громы и молнии. Лишь покину отступника — и никакими молитвами, обещаниями, расшибанием лба в церкви это не исправить. В тот же час вернутся прожитые годы и болезни, следом придет смерть. Если повезет, быстрая, как у тех, о ком ты упомянул. Мое присутствие меняет тело человека навсегда, симбиоз настолько тесный, что без меня оно обходиться уже не сможет.

— Еще раз повторяю: я не стану убивать для тебя, — проговорил Вадим. — Даже эту мразь не тронул бы, если бы и мог. — Он поглядел на Василия.

— Это не единственный способ приобщиться к вере. Тебе достаточно дать согласие, и тогда я коснусь тебя. Лишь коснусь. Скажем так, это напоминание. Сделка прозрачная: ты сам — в обмен на дочь. Ирочка будет жить, а ты никому слова не скажешь о том, что узнал. Вернешься и будешь послушен.

— Я не…

— Вольному воля. Тогда ты не выберешься отсюда. Откажешься — не увидишь жену. Не спасешь дочь. Умрешь, и смерть твоя не принесет пользы, разобьет сердце Веры. Тебе решать.

Снегопад прекратился. Черно-синие тучи уползли на запад, и на бледном небе наконец-то показалось скупое северное солнце.

Вадим стоял возле машины, курил одну сигарету за другой. Губы онемели, во рту была горечь, но это мелочи, не стоящие внимания. Он не знал, сколько сейчас, как не знал и того, долго ли предстоит ждать.

Когда телефон разрядился примерно два или три часа назад, было восемь утра. Вадим пробыл в провале около двадцати часов, но не осознал этого, в его представлении минуло куда меньше.

Сейчас около одиннадцати, хватит времени забрать вещи, сесть в машину и уехать из Верхних Вязов. Никаких остановок в Октябрьском — Вадим будет гнать машину прочь, сколько хватит сил, лишь бы очутиться подальше отсюда. Впрочем, он не тешил себя иллюзией: знал, что придется вернуться.

Вадим снова, в который уже раз отодвинул рукав и посмотрел на запястье. Его опоясывал шрам. Ровная, будто нарисованная на коже красная линия.

Больше никаких изменений в себе Вадим не замечал. Но это не означало, что он остался прежним. Ему не суждено стать тем человеком, каким он был когда-то. Суть не в том, что довелось пережить за эти дни (особенно за последние сутки), а в том, что он теперь тоже меченый. Порченый. Права оказалась бывшая квартирная хозяйка из Быстрорецка.

Когда Вадим согласился на сделку (а какой родитель отказался бы на его месте), ему было сказано подойти к возвышению и коснуться искрящегося облака. Ладонь обожгло холодом, будто он сунул ее зимой в прорубь, потом чувствительность пропала, словно ниже запястья у него больше не было руки. Вадим инстинктивно попытался отдернуть ее, но ничего не вышло: его точно схватили и не отпускали.

Так продолжалось некоторое время, а потом нечто разжало хватку. Вадим, потеряв равновесие, повалился на спину. Последнее, что услышал перед тем, как все померкло, был приказ ждать дочь.

Очнувшись, Вадим обнаружил себя в автомобиле. И с того момента ждал: то внутри, то выходя на улицу, притопывая на снегу. Иногда его охватывало чувство нереальности происходящего, он спрашивал себя, не сон ли это был. А после смотрел на шрам и понимал, в чем состоит правда.