Книга Синдром Гоголя, страница 119 – Юлия Лист

Со спящего лица девушки сошел весь румянец, успевший вернуться за эти минуты покоя. Она отзывалась на его голос, это было очевидно. Минута была решающей. Пальцы под рукой Грениха похолодели. Сейчас или никогда!

— Ты идешь и вдруг видишь, как сквозь темноту проступает свет, льющийся будто из-под земли. Это могила твоего дяди, она разрушена, земля взрыта, его бездыханное тело брошено под струи дождя. Над могилой стоит тень.

Шумный вздох, но она и сейчас не проснулась, высунула из-под щеки руку, вторую выдернула из пальцев профессора и перевернулась на спину, шаль скатилась с плеча. Грених замолчал. Ее состояние было зыбко. Сеанс требовал состояния ступора, паралича от пациента. Двигаться Ася должна была, только лишь если Грених сам позволит.

— Кого ты видишь? – твердо спросил он.

Девушка сделала движение губами, ни единого звука не издав. Грених сжал от нервического напряжения челюсти, хотелось треснуть кулаком по подлокотнику дивана, но сдержался.

— Кого ты видишь? – настойчиво повторил он.

Она опять лишь шевельнула губами, веки чуть трепыхнулись, из-под них скользнул отсутствующий, стеклянный взгляд.

— Темнота окутывает тебя, жмет со всех сторон, ты должна разглядеть лицо того, кто стоит напротив.

Ася мотнула головой. Грених впился взглядом в ее лицо, ожидая, что она вот-вот сейчас очнется, вскинется, отхлестает его по щекам и выставит вон из дома. Нужно успеть вырвать из нее имя убийцы! Нет, это позорное воровство, понуждение. Но во спасение! Нет, так нельзя, это нарушение этического кодекса врача. Это насилие!

А ведь тогда он и не выяснил из-за неловкого вмешательства Майки, надругался ли этот неизвестный над ней, или просто наставил ожогов и оглушил ударом по затылку. И почему этот некто не убил девушку, если собирался, если она – было очевидно – стала свидетельницей его тайн? Кто? Кто это, черт возьми? Кошелев? Отец Михаил? Зимин?

Если это Кошелев, тогда ожоги и удар небольшой силы объясняются провокацией, которую он пытается изобразить. Мысль, что он затеял со всем этим погребением, воскрешением, попытками создать себе легенду чудовища, пробивалась в мозг Грениха, как клюв дятла в кору дуба. Неужели это способ изобразить собственные извращенные фантазии в виде театрального этюда, в который он втянул собственную племянницу, изнасиловав ее?

Грених задержал на Асе долгий взгляд, его томили жалость и сомнения. Если и использовать сейчас свою власть над ней, то с целью стереть из памяти эпизод появления чудовища в спальне, изменить его финал или вызвать испуг, который заставит ее заговорить, – тут уж как выйдет, предугадать было сложно. И Константин Федорович решился.

— Ты спишь, – негромко сказал он.

Приглушенным голосом он повторил все слова, что говорил до этого: о свете, тепле, разливающемся по телу. Ася отозвалась движением век, ее руки, напряженно вытянутые, расслабились. Профессор бросил короткий взгляд на Майку, убедился, что девочка не встала, продолжил:

— Ты в кровати, черный морок окутывает тебя. И в густой, душной темноте ночи ты слышишь движение, до слуха доносятся хрипы, вздохи и лязг зубов и когтей. Это он! Он явился по твою душу, стоит за окном, скребется когтями по стеклу, таращась. Ему нужно твое дыхание, твоя жизнь.

Ася задрожала, засопела.