Книга Синдром Гоголя, страница 125 – Юлия Лист

— Ишь ты, совсем, что ли, обезумел, – развел руками начальник милиции, глядя, как Зимин от удара ослаб, уронил голову и закрыл глаза. – Теперь ясно, откуда здесь по стенам кровавые отметины. Лбом стенки прошибал, а мозги на место-то и не вставил. Так вы, товарищ ответственный секретарь, еще большей дуростью черепную полость свою наполните, с чисто физиологической точки зрения. И медицинской. Правильно говорю, профессор?

Грених не ответил. При попытке секретаря размозжить себе череп он и не дернулся. На сильный удар Дмитрий Глебович способен не был, только себя помог обездвижить. И отчего-то Грениху совершенно не было его жалко. Веяло от секретаря чем-то неприятным, гадким. Кроме того, эта попытка самоубийства тотчас записала его в главные подозреваемые. Грених вспомнил строчку, написанную Асей: он обещал покончить с жизнью сам.

Но и архиерея тоже с колокольни снимали.

— Так что же тут у нас такое? – вырвал Плясовских профессора из размышлений. Он стал оглядываться. – Что за листы кругом разбросаны?

И поднял один из них, замятый и порванный на конце.

— «Из последних сил, двигая плечами, извиваясь, как трупный червь, я смог выбраться наполовину, – прочел начальник милиции, сощурившись и отнеся бумагу от себя на расстояние вытянутой руки. Потом живо достал из нагрудного кармана пенсне, нацепил на переносицу и с неподдельным интересом продолжил чтение, страшно тараторя и заглатывая слова: – Высвободив одну руку, следом другую, как слепой крот, стал хвататься за все подряд. Под пальцы попался колючий ельник – всюду лежали венки, какой-то гвоздь тотчас разодрал мне ладонь…» Это что, позвольте спросить, такое?

Грених глянул на лист через плечо начальника милиции.

— Отпечатано на машинке, – констатировал он.

— Вижу, что на машинке. Но что за ересь такая?

— Зимин, это ваша рукопись? – строго спросил профессор.

Зимин чуть повернул голову, испуганно глянув на Грениха. Но молчал. Константин Федорович повторил вопрос. Зимин невнятно качнул головой, взгляд его скользнул в сторону, в глазах загорелась тревожная осмысленность, казалось, он стал вспоминать что-то или судорожно соображать, что ответить: неестественно расширенные зрачки носились, точно сошедшие с ума ходики, по глазному яблоку туда-сюда, туда-сюда.

— Я не умею ею пользоваться… – наконец выдавил Зимин, поднялся и кое-как сел, привалившись боком к стене. – Все было будто во сне, в ядовитом тумане. Я вязал узел, у меня никак не выходило… Это все, что я помню.

— Это вполне может быть, – кивнул начальник милиции. – Самоповешение – дело такое, не только память отшибает, коли, конечно, удалось спастись, но и вовсе дураком может оставить. Вы должны были подумать об этом, Зимин, – Плясовских многозначительно постучал себе по виску, – прежде чем лезть в петлю. Был у меня один такой, до сих пор его матушка с ложки кормит, а сам-то он пятидесяти годков от роду. Другой помер от разрыва трахеи после того, как его с одежного крючка сняли. Цельную неделю промучился. Неудавшиеся самоубийства, по статистике, чаще удавшихся случаются. И узла завязать не могут, и веревки хорошей подобрать, тьфу на вас.

Ворча, начальник милиции принялся собирать охапками отпечатанные на машинке листы и аккуратной стопкой укладывал их на конторку, рядом с машинкой. Глянул во двор за подоконник, увидел, что часть рукописи бесхозно гоняет ветер – непорядок. Спохватился и со словами «Домейко, а ну-ка пойдем на задний двор…» вышел.