Книга Синдром Гоголя, страница 126 – Юлия Лист

Грених дождался, когда шаги Аркадия Аркадьевича затихнут на лестнице, быстро закрыл дверь и повернул ключ в замочной скважине.

— А теперь живо мне говорите, что сегодня ночью здесь такое произошло? – Он схватил Зимина за ворот толстовки, да так сильно, что та треснула по швам.

Зимин весь съежился, глаза зажмурил.

— Я не помню, – взмолился он. – Как вешаться хотел, помню… Его лицо помню, но как в тумане – белое, что простыня. И голубой шелк сюртука… Он сидел спиной. И все неотступная мысль перед смертью мучила, что хотел вырваться из петли, но меня насильно в ней удерживали.

— Хотите сказать, что сегодняшней ночью к вам являлся Кошелев и помог вам голову в петлю сунуть? – Грених потянул воротник сильнее. Зимин в ответ еще больше съежился. Видно было, силится вспомнить хоть что-то, но как будто не может. Заметив, что причиняет несчастному еще больше страданий, ведь тот повредил шею, Грених выпустил ворот.

— Я и хотел бы на ней работать, но никак не выходило, – тихо молвил секретарь. – У нас ни печатной машинки в конторе никогда не было, ни машинистки не приглашали, все я сам делал, вручную. Мне показали, как бумагу в каретку вставлять, а дело все равно дальше строчки не пошло. Не моя это рукопись. Не моя…

Грених поднял один из верхних листов, пробежался глазами.

— Отчего вы здесь? Отчего дурью всякой маетесь, в то время как Офелия в Белозерск давно уехала! Судьба вас к ней сама подвела, путь расчищен, ни мужа теперь, ни отца.

В глазах Зимина застыло такое страдание, с лица сошла краска.

— Она меня прогнала, – с большим трудом выдавил он.

— Прогнала? – Грених сузил глаза в предчувствии, что тому есть что поведать. – За что?

Он молчал, затравленно глядя в сторону.

— За что она вас прогнала? – Грених больно сжал его плечо, но тот попытался вывернуться, не получилось, пальцы сжали сустав с такой силой, что Зимин только рот раскрыл и побледнел. – За что? Говорите!

— За то, что преосвященному Михаилу поведал на исповеди давеча, – выдавил он, глядя в тяжелые, мрачные глаза профессора. – И ей тоже сказал… Я что же, думаете, не помчался к ней тотчас же, как узнал о ее несчастье? Понесся как оголтелый. Но черт меня дернул признаться в грехе… А мы венчаться хотели, как в старину, в нашем храме, и чтобы отец Михаил обряд провел. Не смотрите на меня так! Вы можете сколько угодно быть советским человеком и не верить в небесные силы. А я в Бога веровал и верую!

— Не юлите, Зимин, – нетерпеливо бросил Константин Федорович. – Что за грех?

За окном слышались голоса начальника милиции и Домейки – оба гонялись за неведомой рукописью, гулко отскакивали звуки их шагов от стен двора-колодца, лаяли собаки, завывал ветер.

— Кажется, убил я…

— Кого? – Грених выпустил его.

— Он отнял у меня Офелию… – воскликнул Зимин, инстинктивно отползая к стене. – Но я простил. Он нарочно! Ворвался в наши отношения с Лией, как медведь, принялся топтать наши чувства. А ведь когда-то нас связывала крепкая дружба… – заплетался Зимин. – Я все старался убедить себя, что она за него из жалости пошла, ведь он мог в любую минуту повалиться в приступе. И привело это к чему? К ЗАГСу! Но я простил, все простил…

— Что за грех? – процедил Грених. – Кого вы убили?

— Я, когда услышал, что его нашли мертвым… Я… я не поверил. Так внезапно! И после нашей с ним ссоры. Он будто все подстроил. Он нарочно раздразнил меня в тот вечер при вас. Разве вы этого не видели? Не видели, как он паясничал, кривлялся? А потом его эта записка… Наглотался чего-то и нарочно уснул.