Книга Синдром Гоголя, страница 131 – Юлия Лист

— И то верно.

Вернувшись на Краснознаменскую улицу, Грених поднялся на крыльцо. Было умиротворяюще тихо, только откуда-то из дома доносилось приглушенное бормотание Майки. Почти на цыпочках Грених прошел к гостиной, в которой мебель и горшки с цветами стояли в немыслимом беспорядке, в окно врывался серый, по-осеннему дымчатый сноп света. На диване, укутавшись в шаль, безмятежно спала Ася. Майка сидела рядом на ковре, выстроив патроны, как солдатиков, сбоку лежала берданка.

Не желая прерывать ни сна бедной, утомленной девушки, ни увлеченной игры дочери, Грених вернулся на веранду, сел в кресло, развернув на коленях повесть Зимина.

Начал читать, и его пронзило сомнение. Он словно вновь услышал осипший, пронизанный отчаянием и мольбой голос Кошелева, вернувшегося с того света, чтобы поведать наконец, как все было. И тут же версия виновности Зимина распалась сама собой.

«Я не мог открыть глаз и задыхался. Сверху нависла тяжелая, влажная туча, готовая вот-вот разразиться дождем. Влажность была тягучей, словно я находился в холодной, сырой бане. Пахло плесенью, палой листвой, землей, перегноем… Хотел отбросить от себя эту тучу, вскинул руки. Но оказалось, что места для такого размаха совсем нет, лишь повел плечами и приподнял локти на дюйм, треснувшись костяшками пальцев обо что-то плотное и плоское.

Я не замечал, что уже тяжело и громко дышу, что воздуха все меньше. Тишина сжимала виски, казалось, что заложены уши. Не мог открыть глаз, веки были будто сшиты. Наверно, открыть глаза не удается оттого, что они уже открыты. Всепоглощающая, такая же тягучая, как и влажность, темнота окутывала меня. Это она была тесной, пахла землей и палой листвой.

Я похоронен! Погребен заживо. Это случилось. Всю свою сознательную жизнь я боялся именно этого и молил бога, чтобы он не бросал меня в темноту сырой могилы, не даровав прежде настоящей смерти. Да, читатель, ты не ошибся, я говорю о настоящей смерти, поскольку бывает еще смерть и ненастоящая, ложная, притворная. Мнимая смерть. Летаргия. Я был болен ею с детства.

Так вышло, что, еще будучи ребенком, я вдруг падал ниц посреди белого дня будто от апоплексического удара. И ни дыханием, ни сердцебиением не выказывал признаков жизни. Родители и сестра знали об этом и всегда были готовы ждать сколь угодно долго, прежде чем отдать распоряжение о погребении. Позже об этой моей странной особенности узнали и немногочисленные родственники, друзья по гимназии. Я падал в непродолжительные – не более двух-трех дней – обмороки в студенчестве, и в годы, последующие учебе в университете. Кроме того, я альбинос. С совершенно белой кожей, бесцветными волосами и желтыми зрачками глаз. Бел, как мышь. И при первом на меня взгляде людям кажется, что и кровь в моих венах течет бесцветная. Возможно, в моем альбинизме, в белой, совершенно прозрачной, как бумага, коже таится какой-то скрытый просчет Творца.

Вообразите, каково это – лежать бездыханным, без движения сердца в груди и пульсации крови в жилах и слышать плач матери, оплакивающей свое дитя – меня. Если приступ затянется, я погибну, либо мой разум померкнет, и очнусь я беспамятным, убогим калекой. Врачи говорили, негоже мозговому веществу долго пребывать без кислорода и кровотока, можно навеки остаться дураком.