Книга Синдром Гоголя, страница 132 – Юлия Лист

Я спасался в фантазиях, писал рассказы один страшнее другого – многообразие вариаций погребения заживо, бесед с пустой могилой, молитв сырой земле и длинные описания, какой оглушительной, чудовищной, звенящей, как тысячи иерихонских труб, может быть тишина.

И вот я здесь – в могиле. Как так вышло, что я в нее угодил? Отец Михаил клялся, что этого не случится. Но я все же погребен. Заживо. Воздуха все меньше. А нет, кажется, мне в ноздри и рот напихали ваты… О господи, кто же посмел! Кто лишил меня дыхания, прежде чем я истрачу весь воздух в гробу? Всем известно, чтобы покойный не слезоточил, не смотрел с укором, его веки сшивают, а рот и нос закладывают ветошью, чтобы не теряли формы.

Извернувшись, я попробовал приподнять ладонь и перекинуть ее на живот. Крышка гроба, изнутри специально ничем не обшитая – голые, шершавые доски, – располагалась столь низко, что рука едва могла протиснуться меж нею и всем телом. Я протащил ее к животу и теперь тяну к груди, изодрав о доски всю тыльную сторону ладони. Хочу ощупать свое лицо. Меня пугает эта темнота. Кажется, целую вечность я вглядываюсь в нее, но не вижу ничего, кроме бурых вспышек, которые рождает погибающий от кислородного недостатка мозг. Мои пальцы уже у шеи и с трудом подбираются к подбородку, щеке, глазам. И тут я натыкаюсь на нитки.

Мне зашили глаза!

Хочется разрыдаться, не получается. От громкого всхлипа, что против воли вырывается из моей груди, я лишаюсь ветоши, заполонявшей мой рот, теперь – мокрая, вязкая – она покоится у уха. Я смог сделать полный, глубокий вдох. Прижимая ладонь к половине своего лица, где под пальцами пульсировали проколы от иголки и подрагивала грубая хирургическая нить, я дышал, широко раскрыв рот. Мысленно благодарил Бога, что рот не стали скреплять стежками.

Попробовав оторвать от лица руку, я вплотную уперся тыльной стороной ладони в доски. И они вдруг поддались. Отец Михаил сдержал свое обещание – гроб не заколотили гвоздями. Крышкой служило некое ее подобие, тонкое и кустарное, которое легко проломить. И я вновь разрыдался, как ребенок. Это были слезы счастья и досады. Но почему же, почему они не заколотили гроб, но сшили мне мои глаза? Зачем? За что?

На мгновение мне показалось, что я и вправду умер.

Я затих, сраженный этой внезапной мыслью. Что, если мое тело во власти разложения и уже все покрыто трупными пятнами? Что, если мои глаза стали выдавать признаки смерти, провалились, мои губы пенились трупным ядом, раз пришлось вложить в рот ветошь? Что, если это оттого так неправдоподобно здесь тесно, что я уже вздулся?

И будто под мощным ударом электрического тока, скорее под воздействием грудных мышц и легких, вобравших в себя весь воздух без остатка, я толкнул ладонью доски. Да так сильно, что они треснули. На меня посыпалась земля. Я инстинктивно дернул головой, но прижатая к щеке рука мешала мне увернуться от земляной струи. Она просачивалась внутрь, будто песок через узкий перешеек песочных часов. Еще несколько часов, и гроб будет заполнен черноземом с запахом и привкусом гнили. Земля засыпала мне глаза, уши, заваливалась за воротник. Я слышал ее звонкий, хрустальный шелест – то отскакивали крупинки от моего парадного платья – накрахмаленного, гладкого, как доспехи.