Книга Синдром Гоголя, страница 75 – Юлия Лист

Офелия слушала речи батюшки, закатив глаза и скрестив руки, будто отсчитывая секунды до того времени, когда он наконец замолчит. Не обращая ни на кого внимания, святой отец опустился вместе с Асей на колени и стал вполголоса молиться, девушка слабо вторила его словам. Но вся тряслась, как осиновый лист на ветру, не прекращала плакать и бросать на Грениха умоляющие взгляды. Черт дернул сказать, что отведет ее на кладбище. Теперь придется ведь идти. В ее глазах горела такая убежденность, что уж точно молитвами ее было не излечить.

Офелия продолжала терпеть, все порывалась уйти, но то смотрела на отца, который по злой иронии не мог подняться и прекратить этот совершенно невообразимый концерт в его доме, то, словно извиняясь, – на Грениха, ища в нем утешения.

Грених чувствовал себя неуютно под настойчивыми взглядами вдовы и тревожными племянницы. Его будто стиснули с обеих сторон и тянули за руки. Стало душно и тесно. Он отвернулся к окну, чтобы не смущать молящихся. Мысли вились вокруг причин странного поведения Аси, вдруг принявшего настоящий припадок истерии. С одной стороны, она могла унаследовать истеричность от дяди, но с другой – что-то такое она знала, может статься, Кошелев и вправду успел сделать какое-то признание, может, открыл свои некие тайные планы, рассказал, что собирается совершить. Или же пугал не раз тем, что со смертью у него особый уговор, наговорил ребенку глупостей, но успел помереть. И страхи Аси стали реальны.

Когда преосвященный Михаил поднялся, Ася чуть успокоилась, но прежнее внутренне терзание не покинуло ее. Она лишь запрятала его глубже и, вероятно, укоренилась в мысли, что все равно после, когда все разойдутся, исполнит задуманное. Грених продолжал исподволь за ней следить, решая, что будет делать. Но оставлять ее в таком состоянии было нельзя.

Преосвященный Михаил, полагая, что его миссия окончена, оставил Асю на лавочке и занялся больным. Он вознамерился причащать Захара Платоновича, подозвал стоящего в дверях привлеченного шумом Осипа Дмитриевича и стал перечислять ему – поднятому с постели, сонному и взлохмаченному, что следует принести. Старик красной пятерней пытался пригладить седые вихры на макушке и торчащую, как старая метла, бороду, важно кивал и поддакивал.

— Только чтобы никто не видел, – услышал Грених нарочно произнесенное архиереем громче обычного, видно, для него и для Офелии. – Незачем, чтобы слухи поползли неприятные.

Брошенная всеми на лавочке Ася в беспамятстве крутила в пальцах полураспустившуюся косу, глядя перед собой пустыми, блестящими от слез глазами. И сделались они такими синими, такими глубокими, как море, в то время как губы были непривычно бледными. Вспомнилось Грениху вдруг читанное в далеком детстве «Слово о полку Игореве». Очень не к месту вспомнилось. «Всплескала лебедиными крылы на синем море у Дону плещущи, упуди жирня времена». Ася, будто белая лебедица в когтях коршуна, бьется, трепыхается, чувствуя близкую погибель. Ох, не к добру это все!

Константин Федорович смахнул наваждение и, когда архиерей отпустил старика, приблизился к нему и тихим голосом объяснил, что лучше просьбу Аси исполнить, мол, увидит могилу родственника, успокоится. Преосвященный Михаил бросил на барышню не лишенный беспокойства взгляд, его лицо омрачилось. Кажется, он полагал, что молитва сотворила терапевтический эффект, но этого не случилось.