Книга Синдром Гоголя, страница 72 – Юлия Лист

Офелия Захаровна протяжно вздохнула, проведя рукой по лбу.

— Мне всегда было очень жаль смотреть, как он один отбивается от целой стаи голодных волков. Знаете, нет злей общества, чем самое высокое литературное собрание. Мы – медики, прослывшие циничными натурами, и то сердечнее, что ли. Писатели и поэты же… из-за своей извечной мнительности неизбежно обрастают шипами, когтями и начинают источать яды. Каждый мнит себя «тем самым», «гласом времени», «народным». А у Кошелева… это было не настоящее. Он клоуничал, передразнивал. Может, и у всех остальных тоже ядовитость показная – черт их всех поймет… Но ведь так нельзя! Нельзя опускаться до оскорблений. Есть такие, кто любое слово готов принять за чистую монету!

— Вы его любили? – вырвалось у Грениха. От откровенного вопроса профессора губы Офелии уголками мягко шевельнулись в улыбку, на щеках появились ямочки.

— Не знаю. Он был интересен, к нему влекло… Возможно, раньше. А может, мне было его только жаль! Карлик был забавен, трогателен. Ну неужели, профессор, вы точно так же не смотрите порой на людей, как некий экспериментатор? Не скрою, любопытно было наблюдать, как он буравил эту живую литературную стену лбом. Я зачем-то пыталась быть рядом. Теперь понимаю – зачем. Холодное сердце экспериментатора. Нет, все же… вы видите меня насквозь, мою неумелую попытку скрыть чувства. Да, стыжусь… А собиралась объяснить совсем другое!

Офелия с раздражением глядела в сторону.

— Его печатали, – выдавила она с трудом. – Несмотря на насмешки со стороны литературных кругов, на несоответствие жанру. Печатали в толстых журналах, приняли в свой круг Зарудин и Асаев. Что не могло не повлиять на него. Здесь, в Зелемске, в этом провинциальном городишке, где все литературное общество и состояло в штате местной газеты, он просто сошел с ума, намеренно выпячивал свое превосходство, кривлялся, выделывался, как никогда. Все его помыслы и разговоры сводились к его персоне и непревзойденному литературному гению. По возвращении своем они с Дмитрием Глебовичем тотчас не поладили. Тихий черноволосый Митя и белый, как одуванчик, непоседливый Карлик – как два полюса магнита… Они ведь были когда-то так дружны! Но, видно, годы, эмиграция Карлика, революция, смена власти… Оба неизбежно обросли чешуей чрезмерного самомнения, нереализованных амбиций и разбитых надежд. Я и заметить не успела, как игра превратилась в нечто страшное. Меж ними загорелась война. Кошелев обрушил на Зимина все то, что терпел в Москве сам, он открыл на него настоящую охоту и не упускал случая задеть за живое. Ему было наплевать на всех, кроме себя. Он просто игрался, выплескивая яд.

Офелия со слезами на глазах отвернулась. Грених ничего не сказал, она надолго замолчала.

— Митя пишет очень давно. Он пишет для него. Все его публикации сберег, и даже томик Барона Олшеври. Трепетно их все у себя хранит. Лелеял мечту когда-нибудь показать несколько своих законченных работ. Митя очень много работает. Вся эта канцелярия, ведомости, тонны рукописей, статьи отнимают у него здоровье. На собственную жизнь у него совсем не остается ни сил, ни времени. Ох, бедный! Видели бы вы его комнатушку, в ней совсем нечем дышать… Так было нельзя поступать. Это было хуже убийства. Кошелев обсмеял его газету… и на следующий день Митя сжег все, что написал за одиннадцать лет. Все сжег, понимаете! Ничего не осталось. Он потерял смысл жизни. Он был раздавлен, убит, уничтожен. С этих пор… мы больше с мужем не живем.