Книга Синдром Гоголя, страница 70 – Юлия Лист

Константин Федорович молча наблюдал возмущение на ее лице. Смутившись своей болтовни, покраснев, девушка шмыгнула носом и невпопад добавила:

— А аромат олеандра успокаивает. Польза – три!

Но в бесконечном повторении ею одних и тех же слов было что-то ненормальное, будто она говорила об одном, а думала о другом. И взгляд ее горел как-то странно.

— В такой тесноте олеандр приводит только к головной боли, – нехотя ответил Грених. – Туберозы вызывают кашель и обмороки у астеников. Гортензия, которая так пышно у вас ныне цветет, содержит цианид. Будущая ученая знает, что такое цианид? В бегонии – соли щавелевой кислоты. Сок фикуса может быть причиной астмы. А сон-траву и молочай я вообще впервые встречаю в домашних кадках. Это луговые растения, более того – сон-трава ведь оставляет ожоги, сравнимые с действием соляной кислоты… – Тут он заметил, что к каштанам, которые велел ей выбросить, безжалостно присовокупил все, что ей нравилось и было дорого. Вскинувшись на него в удивлении, Ася слушала, забавно приоткрыв рот. Грених малодушно отвел ледяные иглы: – Офелия Захаровна, вы заставляете вашего папеньку почивать в самой настоящей химической лаборатории.

Та лишь поджала губы привычной манерой сварливой стареющей дамочки. Грених чуть покосился на нее, проверяя, не замечает ли она, что он в отражении наблюдает за племянницей.

— Лютик оставляет ожоги? – комкая платок, в изумлении выдавила девушка. И опять в ее глазах и тоне скользнула какая-то не то чертовщинка, не то безумие. – А в гортензии цианид? О, неужели это есть причина сегодняшнего несчастья?

— Нет, причина сегодняшнего несчастья – чрезмерное пристрастие Захара Платоновича к винопитию. Но растения отсюда надо вынести.

— Стало быть, и из моей спальни? И из спальни тети Лии?

— Тем более. – Грених устало развернулся, подошел к постели и вынул старые часы на цепочке, чтобы сосчитать сердечные удары больного. – То-то гляжу, у вас нездоровый румянец на щеках. Не цветет где-нибудь в комнатах, скажем, еще и адениум?

Ася изменилась в лице.

— Ах, у меня его несколько. И все напротив кровати, потому что в спальне солнца всегда больше. Как вы угадали, профессор?

— Сносите все в гостиную, она у вас прелестна. Но у кроватей – никаких растений, – сказал Грених чуть мягче и, вернувшись к своему посту у окна, пообещал оставить пару медицинских перчаток, чтобы девушки, подстригая и ухаживая за своей оранжереей, не обожгли кожи рук ядовитыми соками растений. – Вам бы лучше идти спать. Пульс у Захара Платоновича не падает – знак добрый.

Офелия спустилась с подоконника, Ася поднялась, сделала к ней шаг, склонила низко голову и, не решаясь говорить, нервно комкала платок.

— Что такое? – спросила Кошелева, вдруг почувствовав, что племянница хочет сказать нечто важное, но не решается. Грених пристально наблюдал за немым действием, отражавшимся в окне. Ася смотрела на благодетельницу, кусая губы.

— А сколько сейчас времени? Скоро светать начнет… – пролепетала девушка. – И дождя все нет.

— И что же? – сжала зубы Офелия Захаровна.

— Я хочу пойти навестить дядю… Можно? Я мигом!

— Зачем тебе среди ночи навещать покойного? – взвилась вдова. – Не мели чуши, Ася. Иди спать.

— Это важно, это… Мы, кажется, ужасную ошибку совершили вчера, дядю Карлика похоронили, а он все же… жив. Я просто погляжу, послушаю, а вдруг он там проснулся. А мы и не знаем. Вот, меня Осип Дмитриевич свезет.