Книга Синдром Гоголя, страница 67 – Юлия Лист

— Воскреснуть нельзя, коли просто спишь, – хихикнул гражданин в пестром пиджаке и с большим черным бантом под подбородком. Кажется, профессор видел его в гостинице, наверное, баптист-миссионер, а может, и рисовальщик агитационных плакатов. – Но вот коли умер, то можно и воскреснуть.

— Нет, дело не в воскрешении, – поддержал спор бывший гимназистский директор. Пил он мало, но, видно, любил подшучивать над пьяненькими, подбрасывая им нелепицу в виде смутных теорий. – Тут дело в особом виде сна. Не так ли, товарищ профессор? Это была ваша теория о нарколепсии?

С другого конца стола раздался дружный гогот. Троица шепчущихся – очевидно о том же, что и все – дружно переглянулась с председателем и вновь вернулась к своему шушуканью.

— Не моя, Жана-Батиста Эдуарда Желино, – нахмурился Грених, чувствуя, что теперь вместо отца Михаила отдуваться придется ему, рука потянулась к мокрому лбу. Среди всех этих растений было до одури душно. Давили теснота, люди и острое чувство стыда, возникшее откуда-то из далеких университетских времен, когда он был вынужден слушать глупости однокурсников, не имея воли выказать неприятие.

— Нам обещали доклад по сему туманному вопросу от вас, товарищ профессор! – крикнул кто-то справа.

— И про Гоголя, про Гоголя тоже! – поддакнули слева. – Анамнез писателя с точки зрения психиатрии.

— Ну не здесь же и не сейчас лекции читать! – возмущенно вскинулся Плясовских. – Будет лекция. Будет во вторник. В исполкоме уже вывесили объявление.

— А про Гоголя? – Инженер изогнулся так, что задел локтем тарелку.

— Про Гоголя тоже, – отмахнулся Аркадий Аркадьевич, избегая взгляда профессора, который уставился на него с немым удивлением.

— Так мы уже собрались здесь, чего ждать? – не унимался инженер.

— Зворыкин заместо вас прочтет, – тихо прошептал начальник милиции, чуть нагнувшись к Грениху. – Н-не беспокойтесь.

В дверях мелькнуло что-то темное и светлое – две фигуры: бежевая кофточка с белым бантом под горлом, белесая голова вдовы и черное платье племянницы покойного. Офелия стояла бледная и злая, впившись в бант нервными пальцами. Презрев по новой моде траур, она не облачилась в черное, в то время как племянница – тоненькая барышня с косой через плечо – напротив, сыскала в старых материных сундуках даже плерезы. Она по-детски тянула Офелию за руку в кухню. На ее молочных щеках горели два алых тревожных пятна.

— А это Агния Павловна, Ася, – тоже шепотом поспешил предупредить интерес Грениха Плясовских, заметив его долгий взгляд и одновременно отводя мысли профессора от будущей лекции. – Единственным ее учителем, которого Марья Эдуардовна пускала в дом к дочери, был отец Михаил, поэтому выросла такая вот восторженная наивность, живущая одними цветочками. Офелия сиротку по доброте душевной к себе забрала, на рабфак устроила, покровительствует, оберегает, жизни учит. Она, можно сказать, людей-то два года назад впервые увидела, осваивается. Но открытая, добрая, не дичится совсем.

— Я смотрю, что-то Офелия Захаровна как будто не в себе, – объяснил Грених свой долгий взгляд, дивясь способности выдавать добрые порции невинной бытовой лжи.

Но к несчастью, оказался прав. В комнату вошел щуплый фотограф с зеркальной фотокамерой на широком ремне, по-хозяйски развел руками.