Книга После маскарада, страница 89 – Юлия Лист

Ясно, почему юноша помешался на стерильности. Парадная, прежде широкая и удобная, но ныне сплошь заставленная негодной мебелью, дырявыми матрасами, прислоненными к стене скрученными в трубы половиками, пропахла букетом из гнили, плесени, кошачьей мочи, кислой капусты и свиного жира, из которого, видно, варили мыло на продажу. Перед парадной дверью клубком улеглась кошка с серой всклоченной шерстью. Еще три рядком восседали на подоконнике. Под потолком паутина с опушкой пыли, уличная грязь крепкой броней приросла к плинтусам, с облупленных стен ссыпалась старая краска. Жалкая, облезлая собачонка грызла кость в углу лестничной площадки, тотчас дернулась назад от непрошеных гостей и озлобленно оскалила зубы. Грених невольно глянул на Риту, та невозмутимо шагала рядом в том же глухом, до горла платье и перчатках, перед выходом она лишь повязала на голову косынку.

Дверь в квартиру, где добрую сотню лет не меняли обивки на стенах и подолгу не мыли полов и окон, открыла растрепанная женщина, занятая стиркой, от нее пахло прогорклым мылом, голые руки ее и ноги, выглядывающие из-под заткнутого за пояс подола юбки, распаренно блестели. Молча указав визитерам на дверь комнаты Соловьевых, она, шлепая босыми стопами по мокрому полу, исчезла в дверях кухни.

В комнате никого не было, кроме двух младших сестер Антона – одной лет восемь, другая – совсем малышка, лет пяти, не более. Девочки оказались на удивление точными копиями брата, такие же сероглазые, светловолосые и с тонкой кожей, сквозь которую проступал болезненный румянец. Мать, как выяснилось, забрала пятнадцатилетнюю Катю к себе на завод, чтобы устроить ее на несколько послеобеденных часов в летние каникулы.

— А Антонка вышел, ему нехорошо весь день, сказал, что срочно требуется в больницу, – объяснила старшая.

— У него голова кружилась, – отозвалась младшая.

— Когда он вышел? В какую больницу?

— Недавно. В ту, что здесь рядом.

Девочек поблагодарили за ответы, наказали дверь запереть и до прихода матери незнакомцев не впускать.

— Что будем делать? – спросила Рита, когда оба наконец оказались внизу.

— Здесь рядом только одна больница, Мариинская. Только она два года как больше не больница, а туберкулезный институт.

— Но там не будет кареты «Скорой помощи», – Рита едва поспевала за Гренихом.

— Не будет, – нервно дернул плечом он. – Это лишний раз доказывает, что мальчишка не в себе. Он всю жизнь в этой больнице пролечился, а когда та закрылась, его ко мне отправили. Но почему-то он бросил сеансы. Сейчас ему уже лет семнадцать стукнуло…

Быстрым шагом они шли в сторону Божедомки, к колоннаде больничного здания, видневшейся в перспективе переулка Достоевского. На пустынной улице мелькнула фигура, бредущая вдоль чугунной ограды.

— Рита, наш пациент! – Грених припустился бегом.

— Где же? Где? – мгновенно позабыв обо всем, встрепенулась и прищурилась Рита.

В распахнутой поношенной курточке, пошатываясь, плелся Соловьев собственной персоной. Ходил как лев в клетке вдоль ограды, беспрестанно останавливался, припадал лицом к чугунным прутьям, бросал взгляды на высокое светлое здание с колоннами, никак не находя способа попасть внутрь. В туберкулезный институт абы кого не пускали, а детей – уж тем более.

— Ах, вижу! Видно, вон тот вихрастый?