Книга Дом на Баумановской, страница 100 – Юлия Лист

Все тот же кафель на полу и плитка, выложенная до половины стен, выше ее выкрашено белой масляной краской, раньше стены были почти черными от газовых рожков, теперь кафель вычищен – холодно-белый под светом лампочек. Электрический свет неприятно подрагивал, наполняя чем-то напряженным привычно ледяной, пропитанный формалиновым духом и гниением тел воздух. Вот несколько в ряд стоящих каменных столов. Грених узнал изящно изогнутые кованые их ножки и краники. Он шагнул за порог и замер, внезапно осознавая, что в нем нет прежнего мужества. Он всегда относился к мертвым как к материалу. Теперь все изменилось. В каждом из несчастных, недвижимо вытянувшихся на ровных плоскостях секционных столов, он видел бедную хрупкую Асю. Мороз пробегал по коже. Ей здесь будет плохо!

Сделав шаг в сторону от двери, он понял, что не может пройти дальше, и привалился к стене. Почувствовав опору, стал терять силы, колени подогнулись. И Грених медленно скатился по стене к полу и сел. Голова уткнулась в колени. Свет его жизни, его Ася, его спасение, его воздух, источник небесной энергии, возродивший в нем жажду жизни, – не прошло и года, как они женаты, и ее отняли, отняли какие-то уличные карманники, паршивые негодяи, бездушные твари…

Он закрыл глаза, провалившись в горестные, наполненные стенаниями раздумья. И вздрогнул, услышав, как по кафелю коридора громыхают шаги. Торопливо перекатился на колени, вскочил и, чуть ли не падая, вылетел навстречу – а вдруг ищут его, чтобы сообщить страшную весть.

Узкий, метра в полтора коридор с покатым потолком, освещенный желтым электрическим светом, уходил куда-то далеко в темноту, как тоннель в ад. Те же прежние санитары, что бесчеловечно оттащили его от двери, согнулись под тяжестью носилок, покрытых чем-то белым, следом шли еще двое и хирург, понурившийся, в перепачканном кровью халате, он еще не успел снять перчаток, в одной руке нес какую-то бумагу.

— Держите, – бесцветным голосом сказал он, протянув Грениху лист. – Главврач подписал. Можете сами провести вскрытие. Ее убили.

Осунувшееся личико Аси с синими губами, с глубоко запавшими закрытыми глазами, ее разметавшиеся и свисающие с носилок белыми змейками волосы заставили его содрогнуться. Ноги Грениха налились свинцом, все тело одеревенело, онемел язык, и долго он не мог ни пошевелиться, ни сказать ничего. Асю пронесли мимо него в секционную. Санитары, как механические куклы, скинули на пол одного из покойников, грубо взяли Асю за плечи и ноги и уложили на стол. Неведомо откуда появился столик с инструментами. Нож мозговой, грудинореберный, ножницы кишечные с крючком и пуговкой, пила листовая, одна широкая, другая узкая, скальпели, металлические катетеры, поодаль стояли весы на восемь килограммов и спиртовая лампочка.

Хирург похлопал Грениха по плечу.

— Мои соболезнования, не успели спасти. Если вы не сможете… – он кивком указал на покрытую простыней Асю, – то у нас здесь есть прозектор.

Грених покачал головой, стал снимать пальто, чувствуя в теле ужасную тяжесть, будто его очень давно лихорадит. Подошел к столику с инструментами, натянул резиновые перчатки, долго стоял, пустым взглядом уставившись в тысячу раз перестиранное больничное покрывало, повторяющее хрупкость крохотного, как у ребенка, тела. Потянулся за скальпелем, заметил, что рука дрожит. Ноги стали тяжелыми, он опустился на колени, нашел под покрывалом ее руку, лбом уткнулся в холодную, неживую, уже начавшую коченеть ладонь, пальцы другой руки сжимали сталь скальпеля. Никогда прежде он не задавался мыслью перед вскрытием, что плоть, которую он режет и потрошит, прежде дышала, думала, о чем-то мечтала и куда-то стремилась. Последние слова Аси, обращенные к нему, были о майя. Она думала об индейцах, когда преступная рука оборвала ее жизнь.