Книга Дом на Баумановской, страница 103 – Юлия Лист

Раненые прибывали в геометрической прогрессии, лазареты и госпитали не справлялись с нагрузкой, разразились эпидемии сыпняка, брюшного и возвратного тифов, холеры, дизентерии, появились жертвы газовых атак, медперсонал таял на глазах, рук не хватало. Грених, бывало, занимался и розыском раненых по окопам, и выносом их с поля боя, выполнял и разную другую доврачебную работу.

Кость все не поддавалась, фельдшер, пританцовывая, оббегал стол, жалобно пищал: «Не давите так!.. Пропил довольно глубок, помедленней!» – и просил самому закончить. Но фельдшер был страшный неумеха, способный только советы раздавать. Грених злился. Да надо было отдать ему эту чертову пилу, но ведь свою руку он ему доверить не желает – так почему бойца подставлять? Оба взмыленные, пот стекает на ветошь и простыню, которыми укрыт раненый, белая кость, как водопроводная труба меж красной мякотью мяса и металла, походивших на музыкальные тарелки ретракторов.

Когда мышцы, фасция и кожа были сшиты, фельдшер придирчиво провел пальцем по швам на культе.

— А вы, батенька, однако, мясник, – раздалось откуда-то сбоку: один из больных, ковыляя на костыле от двери, сделал шаг в сторону, чтобы пропустить врача.

Грених не ответил, отойдя от ведра с водой, в котором сполоснул руки, – в избе не было водопровода, и двинул в сени, на ходу снимая перчатки. Казалось, под непроницаемой плевой резины занялся настоящий пожар. Он тогда едва взглянул на любопытного солдата с обвязанными головой и коленом, а надо было его как следует разглядеть – может, сейчас он узнал бы эти слегка опущенные уголки глаз и злой изгиб рта.

Грених распахнул дверь и тут же наткнулся на живописную картину: сестра милосердия Верочка на коленях у старшего унтер-офицера Швецова. Развалились на лавочке, милуются, он ногу в сапоге вытянул, одной рукой задрал барышне юбку, другой держит папиросу.

— Вера Гавриловна, марш в палату! – гаркнул Грених.

Та вспорхнула птичкой, отряхнула с белого передника пепел и убежала в избу.

Пока части стояли без дела, месяц минул с последнего сражения, солдатам нечем было заняться, начались бесчинства, разврат, и попахивало анархией. Невзирая на постоянные перетряски среди командующих, выговоры, запреты сборищ и митингов, угрозы расстрелами, среди младших офицеров, рядовых, нестроевых участились случаи дезертирства, самовольный уход с позиций, пьянство, воровство. Крали оружие и лошадей, убегали грабить деревни, не жалели женщин и детей. Рядовой дерзил унтер-офицеру, унтер плевать хотел на распоряжения капитана и валялся в обнимку с девкой из соседнего села в сарае, взводный разглагольствовал об анархии, заявляя, что может брать все, что найдет по дороге, Корнилова осуждали в самодержавии, пророча ему отставку. И все это происходило, пока в Петрограде большевики вели тайную борьбу против Временного правительства. Революция сама не знала, кто она – справедливость, равенство, правда или просто необъезженная лошадь, которую рвали друг у друга представители разных партий.

Унтер-офицер Швецов с вызовом смотрел на Грениха, продолжая, развалившись, потягивать папиросу. По имени это был Савелий Илиодорович Швецов, а внешне совершенно другой человек, с коротким ежиком черных волос, длинными усищами и наглыми маленькими глазками. Константин Федорович стал таким же белым, как и его халат, боль, пульсирующая в руке, достигла головы и принялась отбивать тяжелой канонадой в висках. Стиснув челюсти, он сгреб унтер-офицера за шкирку и выволок из сеней.